Москва, я не люблю тебя

— Наркоман херов, — Кустов перевел глаза на пассажирское сиденье «бэхи». На сиденье лежал компакт-диск, на обложке которого трое осунувшихся чуваков с сильно подведенными глазами, по виду чистые пидорасы, смотрели куда-то вверх. PLACEBO — гласила надпись на диске. — Точно, наркоман. Может, досмотреть?
Кустов подумал о том, что, возможно, лежит в карманах у парня, о том, сколько с него можно будет получить, потом о том, что все, как обычно, заберет себе Федоров, стиснул зубы и отвернулся.
 
 
Let's spend the night in Jimmy Choo's
 
I'll give you coats and cheap shampoo
 
I'll give you nothing else to do
 
Now we're stuck on rewind…
 
 
 
Let's follow the cops back home,
 
Follow the cops back home,
 
Let's follow the cops back home,
 
And Rob their houses…
 
 
О чем так нудно поют свои наркоманские песни пидорасы из машины, Кустов не понимал. Да это и не имело значения. Значение теперь имел только кейс.
  
КОЗЮЛИНА
 
Серебристый кейс, стоящий на столе, то приближался, то удалялся. С каждым его приближением Катя отмечала новые и новые черты на его матовой поверхности. Извилистая микротрещина, похожая на ветку дерева, скол краски в левом нижнем углу, затертости, симметрично разбросанные по поверхности (от частого соприкосновения с коленями охранников, курьеров и водителей, его возивших). Затертости складывались в причудливую рожу, похожую на кошачью, а трещина — в продольную морщину. Помещение будто пропало. Стены, стол, два колченогих стула, компьютер, календарь над столом — все окуталось туманом и исчезло. Оставался только кейс, будто висящий в воздухе, и кто-то пыхтящий сзади. Кто-то толкающий Катино тело вперед и всасывающий назад.
Катя всегда так делала с клиентами. Старалась сосредоточиться на чем-то одном — потолке, стене, спинке кровати, оконной раме. Упереться в одну деталь окружающего мира, чтобы не чувствовать рук на бедрах, груди и спине и чужих пальцев в волосах. Со временем она даже научилась абстрагироваться от инородного тела внутри себя. Только мысль о презервативе, который не дай бог порвется, не отпускала, а то бы и к члену можно было привыкнуть.
Этому Катя научилась в школе, в кабинете зубного врача, классе в седьмом. Она утыкалась глазами в лампу зубоврачебного станка, ныряла в этот молочный свет и растворялась в нем, отсекая лязг инструментов, жужжание бормашины, заглушая боль в десне или зубном канале.
В такие моменты Катино сознание существовало отдельно от тела. Сначала оно складывало фрагменты потолков, рам и стен в лица подружек, врагов и случайных приятелей, потом обычно мысль упархивала. В хорошем настроении — домой, к маме, со скрюченными, узловатыми руками в буграх и наростах, которые появились из-за того, что уже больше двадцати лет она плетет из лозы корзины в городе Коврове, к сестре, девятикласснице Нинке и ее прожженному на рукаве пуховику, который она донашивала за Катей, к отсутствию у Нинки зимней обуви и к тому, как этим летом Катя все-таки приедет к матери, как минимум на неделю. С духами, тортом и сувенирами.
В плохом — на съемную квартиру в Лялином переулке, две комнаты которой отведены под прием клиентов, а в двух других проживало семь девчонок. В Катиной комнате имелась древняя тумбочка с полой ножкой. А в ножке — все Катино богатство: восемьсот долларов, свернутые в трубочку и обмотанные фольгой (от пожара). И страшней всего было, если мысль долетала до того момента, как кто-то из девок откручивал эту ножку, запускал в отверстие мизинец и извлекал наружу Катино сокровище. Это было страшнее групповух, ментовских или бандитских субботников и неистовых дагестанцев. Пожалуй, по степени ужаса с этим мог сравниться только порванный презерватив.
Обычно долетать до такого вселенского ужаса Катя мысли не давала или замещала подружкин мизинец собственным. Извлекала скрутку, в которой к тому моменту уже лежало, к примеру, тысячи полторы, собирала нехитрый скарб в спортивную сумку, спускалась на первый этаж, садилась на корточки и извлекала из расщелины под лестницей полиэтиленовый сверток с загранпаспортом…
 
С паспортом помог один сердобольный профессор, зацепивший Катю в канун получения годовой премии или помощи от студента, или взятки за диплом. В общем, не важно. Главное, что профессор открыл в Катиной жизни, — это страна Египет, в которой проживают в изобилии богатые арабы, а белокожих девушек проживает мало. Особенно девушек, умеющих делать горловой минет. Арабы щедры и похотливы. По рассказам профессора, они только и делают, что ищут, кого бы из европейских девушек трахнуть (а для них любая страхолюдина — секс-бомба) и немедленно одарить деньгами. Еще в Египет не нужна виза, только загранпаспорт, который профессор ей и выправил — за полгода бесплатных минетов (на большее старик не был способен). Еще у профессора на полке стояли золотые часы, которые Катя аккурат после получения загранпаспорта намеревалась украсть, да так и не украла. То ли из благодарности, то ли из жалости. В общем, не взяла.
…Достав загранпаспорт, Катька ехала в турагентство на «Белорусской» (сколько раз она проезжала мимо него в такси с клиентами), на фасаде которого висел плакат — «Дешевые туры в Египет. Лучшие гостиницы». В турагентстве немедленно покупались билеты на ближайший день долларов за пятьсот, потом Шереметьево… Далее в Катином сознании наступал black-out, потому что на самолетах она в жизни не летала и что будет между открытой дверью такси и посадкой в Египте, представить не могла.
Зато Катя точно знала, что будет потом. Море «малахитового цвета», как говорил профессор, пальмы, белые «алебастровые» или что-то в этом роде гостиницы, арабы в красивых машинах на набережной, маленький ресторанчик с кофе, «сваренным на углях» (как это, Катя понять так и не смогла), и новая жизнь. И начнет ее Катька (в этот момент клиент обычно подходил к финальной сирене матча) с бокала «искристого просекко» (так было описано это неизвестное вино в брошюре «элитного» супермаркета, попавшейся ей на глаза в гостинице, куда ее как-то раз привезли провинциальные бизнесмены). Вино будет пениться, шипеть в бокале и…
…в этот момент обычно происходило натужное сопение или утробный вскрик или стон, и картинка будущего мягко сворачивалась в ком, как старая газета, забирая с собой молочный туман и являя Кате окружающее пространство во всем его бытовом уродстве. Тут же она начинала ощущать на себе чужие руки, прикосновение чужого тела, чужие капли пота и хлорвиниловый запах презерватива…
— Товарищ лейтенант! Товарищ лейтенант! — заорал в распахнувшуюся дверь Кустов — ЧП!
— Чё ты орешь, мудило? — Федоров оторвался от Катиной шеи, явив миру красное, вспотевшее лицо. — Ты чё, дебил?
— Горим, товарищ лейтенант! — Кустов перевел испуганный взгляд с Федорова на Катю. — С архива началось, а там так прихватило, проводка наверное… третий этаж уже того…
В этот момент комната наполнилась топотом, милицейскими криками, шумом падающих предметов. В воздухе резко обозначилась гаревая вонь и химический запах тлеющей изоляционной ленты.
— Уходим, товарищ лейтенант! — Кустов резво уклонился от падающего куска потолочного покрытия.
— Ой… — Федоров глянул перед собой, поспешно натянул спущенные до колен брюки, схватил со стола китель и опрометью бросился к выходу.
Катя застыла в той позе, в которой ее оставил служивый Ромео, и принялась вертеть головой, принюхиваясь, как собака.
— Кейс, кейс там остался, придурок!!! — послышалось из коридора, потом раздался звук торопливых шагов, но в этот момент балка перекрытия рухнула, извергнув сноп искр, за ней посыпались провода, куски ветоши и вырвавшееся на свободу пламя. Вход в комнату занавесился шторой огня.