Москва, я не люблю тебя
Сергей Сергеевич Минаев
Москва, я не люблю тебя
Моей Бабушке
Чрезмерный пессимизм так же противен, как и чрезмерный оптимизм. Два дурака, только разного цвета — черный и розовый.
Он придет домой и снимет пиджак,Подойдет к окну и будет смотретьНа провода и на окна «Пельменной».А когда он докурит, он встанет на стулИ накинет веревку на крюк в потолке.И проверит руками надежность петли,А потом он взлетит.Я пою тебе песню любви, Москва!Город, который не чувствует боли и не щадит никого.Я люблю тебя, Москва, я твой пьяный ребенок,Но я тобою рожден,И я с тобою помру.ЗВЕЗДЫ
В липком мареве ночного города, на крыше девятиэтажного дома в районе Павелецкой сидели два товарища. Хотя товарищами их назвать можно было только по несчастью. Скорее собутыльники. А по табелю о рангах московской социальной лестницы — бомжи.
Одному из них на вид было около пятидесяти. Это был довольно высокий мужик, обладатель копны темно-русых волос, глубоко посаженных зеленых глаз, перебитого в двух местах носа и вечно полуоткрытого рта, — что в сочетании с уважительным «Михалыч» делало его лицо пусть и недалеким, но добродушным. Последние полчаса он молча сидел, подогнув под себя ноги, и несколько напряженно вглядывался в темное небо.
Его приятель, сутулый маленький человечек, откликавшийся на «Игорек», с редкими пучками сизых волос, прокопченным лицом, покрытым сеткой морщин, и с озорными ребячьими глазами, вертел по сторонам головой, то расстегивая, то застегивая молнию на вылинявшем синем спортивном костюме. Будто пытаясь понять — жарко ему или холодно. Почему его звали «Игорек», никто не знал, ведь в давно потерянном паспорте значилось совсем другое — Феклистов Леонид Игоревич, 1948 года рождения. Вероятнее всего, эти данные он и сам давно забыл.
Изредка он заглядывал в лицо медитирующего Михалыча и, не находя в нем признаков жизни, прикладывался к мутной пластиковой бутылке с прозрачной жидкостью.
Зыркнув на Михалыча в очередной раз, Игорек допил остатки, швырнул бутылку вниз, проследил за ее полетом, достал сигарету и крякнул:
— Михалыч! — и подкрепил обращение хлопком по плечу. — Э, Михалыч, слышь?!
— Чего ты орешь-то? — нехотя отозвался Михалыч.
— А чё ты залип? Сидишь, уставился в одну точку. Я думал, ты…
— Что?
— Ну, не знаю что… умер, например.
— Лучше бы умер! — сплюнул прямо перед собой Михалыч. — Я на звезды смотрю… падающие.
— Нафига?
— Две звезды уже упало. Красиво. Дай сигарету, а?
— У меня две штуки осталось.
— Давай одну на двоих?
— Ну на! — Игорек нехотя достал из кармана мятую сигарету.
— Я говорю, — затянулся Михалыч, — звезды эти, которые упали. Красивые.
— Ну.
— Вообще-то все звезды падающие красивые.
— Ну.
— Чего ты заладил, «ну, ну», я тебе лошадь, что ли?
— А чего ты ко мне пристал со своими звездами? Я тебе чё, планетарий?
— Гы-гы-гы… пролетарий ты, а не планетарий.
— Какой же я пролетарий, дурак ты стоеросовый, гы-гы-гы! Пролетарии работают, а я на вокзале побираюсь.
— Ну, был пролетарием, наверное.
— Был, — тряхнул остатками волос Игорек.
— Помню, в детстве мать нас с братом на лето к бабке в деревню отправляла. Мы как завалимся в сено вечером. Тепло, трещат эти… как их? Светлячки, кажись. Лежим, в небо пялимся, падающие звезды считаем. Хлеб черный жуем. Лучок там, помидорчики…
— …Водочку, — услужливо подсказал Игорек.
— Какую еще водочку? — огрызнулся Михалыч, — я ж тебе говорю, в детстве!
— А… я не понял, — развел руками Игорек. — Говорят, на третью падающую звезду можно желание загадывать. У меня, правда, никогда не сбывалось.
— Ты, небось, только водку и загадывал, — осклабился Михалыч.
— Почему сразу водку? Велосипед там… или чтобы с девчонкой познакомиться… или…
— Вот я и жду. Пока чего-то не упала.
— И чего ты загадаешь? Все равно ведь не сбудется.
— Может, в этот раз сбудется. Ну, пожрать нормально на этой неделе. Чтобы Вартан со стройки опять взял цемент разгружать. И еще, — Михалыч утер нос рукавом, — чтобы ментам не попадаться, и этим, козлам… бичам вокзальным.
— Хе-хе, ну это уже три желания, а надо одно. Звезда, она ж не золотая рыбка, ебеныть!
— Тогда денег попрошу. Много! — Михалыч развел было руками, пытаясь показать объем наличных, но застыл. — Так, чтобы просто на улице найти и чтобы ничего за это не было.
— Ого! И сколько много? — Игорек настороженно замер, будто эти деньги уже лежали в кармане Михалыча. Или там, внизу. У подъезда.
— Тыщ пятьсот! Или нет! Миллион!
— Рублей? — закашлялся от смеха Игорек. — Или, может, евро?
— Рублей, конечно, — опасливо посмотрел на него Михалыч. — Какой же мудак теперь миллион евро на улице бросает?
— Так и мудаков, которые миллионами рублей разбрасываются, я не видал.
— Ну, может олигарх какой потеряет… или баба его…
— Чудной ты, Михалыч. Сколько тебя знаю, а все не могу понять.
— Сам ты черт чудной. Я желание загадаю, а оно сбудется. Вот и посмотрим тогда, кто чудной.
— Ну, хер с тобой, — хлопнул Игорек ладонью по коленке. — Вот найдешь ты миллион рублей, и что ты делать с ним будешь? Или менты отнимут, или эти… с вокзала. Или просто пропьешь. Хотя это сколько же водки можно купить? — Он в задумчивости почесал затылок. — Если дорогой, по сто рублей… сто бутылок… нет, больше…
— Ничего я не пропью. Я первым делом все положу в ячейку на вокзале. Потом пойду в магазин. Куплю себе костюм, чтобы менты не останавливали.
— Ну.
— Потом в баню пойду, попарюсь хорошенько. Потом в парикмахерскую.
— Ну.
— Потом вернусь на вокзал, посмотрю расписание поездов… так… вот…
— Ну.
— Баранки гну! Потом возьму билет в самую дальнюю деревню и уеду. Начну там новую жизнь. Куплю избу, корову, картошки посажу. Может, бабу заведу. А чего?
— А миллиона-то хватит?
— Еще как, — Михалыч резанул ладонью по горлу, — во как хватит! Даже еще и останется. Я объявления в газете читал. «Продается дом, в хорошем состоянии», в такой-то… не помню, области. «Цена пятьсот тысяч рублей». А в дальней деревне еще дешевле.
— Ну, ты, Михалыч, даешь! В самой дальней деревне поезда-то и не останавливаются!
— А я найду ту, где останавливаются!
— А если и найдешь, то дом ни хера не купишь! — не унимался Игорек.
— Куплю! — настаивал Михалыч.
— Какой дом? Какая корова? Ты даже если уедешь, пропьешь там все бабки и через полгода опять сюда вернешься!
— Не вернусь!
— Да я такие базары здесь раз в год слышу! Никто чой-то не уходил, а те, кто уходил, опять сюда приползали.
— А я уйду! И не вернусь! — Михалыч в запальчивости саданул рукой о металл ограждения и теперь нервно тряс кистью, чтобы заглушить боль.
Повисла пауза. Игорек посмотрел на Михалыча. Что-то во всем этом было неправильно для него, Игорька. Что-то такое, что заставляет смотреть на собутыльника особенно злобно. И дело не в том, что найденный миллион следовало, по его понятиям, если не тупо разделить с братвой, то хотя бы угостить своего лепшего кореша. То бишь его, Игорька. Можно купить пару бутылок водки или дать немножко денег бомжевавшим неподалеку молдаванкам, которые бы мигом скрасили ночное одиночество наших героев. Или… да мало ли чего можно сделать с такими-то бабками? В конце концов, Игорек мужик с понятиями, и мог бы принять позицию Михалыча, если бы тот вздумал бабки утаить или пропить в одну харю. Скорее всего, Игорек так бы сам и поступил. Если бы нашел деньги.