Королева любить желает (СИ)

— Но-но, — напрягся Милон, но только вызвал новую волну смеха.
— Милорд, я ничего такого не имел в виду. Просто забавно, что миледи осведомлена о назначении смазки, а вы нет, — поднял руки актёр.
— Ваша реакция и только она выдала назначение сей баночки, — посмеивалась я.
— Это понятно, что мы сами себя сдали. Только мы все знаем, зачем это нужно, — он сделал акцент на слове «все».
— Просто не ожидала встретить нечто подобное в этом мире. В моём-то много всего такого.
— Очень интересно. А что есть ещё? — чуть ли не в один голос произнесли певец и актёр.
— Смотря что имеется здесь, — поиграла я бровями.
— Мне кто-нибудь объяснит, что это такое и о чём вообще речь? — возмутился Милон, хотя, судя по краснеющим ушам, у него явно были идеи. И вот раньше я этого за ним не замечала, в смысле красных ушей.
Тут наш бравый министр культуры взял себя в руки, наклонился к Милону и тихо на ухо объяснил. Реакция Милона стоила того. Сначала покраснели щёки, потом в возмущении открылся рот, а потом и меня одарили таким взглядом, что если бы мы уже были полноценными супругами, то меня ждала бы порка.
— Элен, — только и смог выдавить он на выдохе.
— Я из другого мира. Помни об этом. У нас из этого не делают тайну.
— Тогда почему для тебя неприемлемо многомужество, если такое есть?
— Как же тебе объяснить, — тяжело вздохнула я. — Вот смотри. На другом конце мира тоже есть страна, там тоже живут люди, тоже растят животных и растения. Только они совсем другие, не такие, как у нас. Они привыкли к своему образу жизни, к своим животным и растениям, так же как и мы. Но если ты привезёшь от них какое-нибудь животное, оно в большей степени вероятности в нашем климате не выживет, просто не сможет. С растением случится то же самое. Но для каждой из стран их виды животного мира будут нормой, а у других — диковинкой или дикостью.
— Странная аналогия, — поджал губы Милон.
— Я имею в виду, что неважно, что в мире есть что-то. Важно то, к чему ты привык, среди чего вырос и воспитывался. У нас говорят так: «Сколько людей — столько и мнений». Мне нравится одно, тебе что-то другое, ему совсем иное. Мы можем в чём-то совпадать во мнениях, а в части наши взгляды будут диаметрально противоположными. — Поскольку реакции на мои слова не последовало, я вздохнула и опять продолжила: Вот! Есть маги, а есть не маги. И человеку без магии никогда до конца не понять мага, так же как и маг не представляет себя без магии, а следовательно, не может понять не магов. Так?
— Так, — вздохнул Милон, опуская глаза. — То есть ты никогда не…
— Я этого не говорила, — резко и даже немного зло произнесла я.
— Спасибо.
И к чему он это сказал? За что поблагодарил? Не стала опять вдаваться в дискуссию. Всё весёлое настроение как рукой сняло. Дальше разговор пошёл на отвлечённые темы. Мы ушли, а на следующий вечер, точнее ночь, в моих покоях меня ждал сюрприз.
— Я вчера всё-таки взял адрес, — замялся Ифор, вытаскивая из-за пазухи такую же баночку. И вот рвался наружу смех, но я понимала: нельзя. Раз его напугаю — и никогда мне эта баночка не пригодится.
В общем, средство из баночки мы смогли опробовать только несколько ночей спустя, потому что мне пришлось рассказывать (и чего греха таить, некоторые вещи показывать). От некоторых экспериментов Ифор тут же отказался.
  
20
 
И если с Ифором у нас всё было хорошо и даже больше, то Милон меня напрягал. После посещения министра культуры он сутки не разговаривал со мной, находил дела и прочее. И я решила поделиться своими опасениями с Ифором. Странно было, но я справилась. Неприятным оказался совет.
— Пригласи его сама на свидание. Дай ему понять, что он тебе интересен не только на словах.
— А я только на словах? — удивилась я.
— Ну, ты соглашаешься с ним ходить на свидания, да. Но кто из вас выбирает, куда идти? Что делать? О ком вы говорите?
 
— Выбираю в основном я. Говорим или на отвлечённые темы, или о моём мире, даже не обо мне.
— Вот. А ты пригласи его туда, куда он захочет, узнай его, расспроси о нём.
— Но я и тебя не особо расспрашивала, — погрустнела я, понимая его правоту.
— Ты читала досье на каждого хоть что-то из себя представляющего в графстве человека, и на меня в том числе, — вот не успокоил ни разу.
— Это всё не то. Я ведь не знаю, как ты рос, как пережил отъезд из родного села, как на самом деле оказался в графстве, почему у тебя нет никого. Я ужасна.
— Ну почему нет? Есть, — пожал он плечами, — дядьки в количестве шести штук. Все они живут в разных полисах страны, у каждого свои жизни, заботы и семьи. Честно говоря, сколько у меня кузенов, я не в курсе. Как ты знаешь, в моей семье было всего двое мужей, а мама очень долго не могла родить. До моего рождения у неё было несколько неудачных беременностей. В селе её уже называли порченой и всякое прочее. Она, насколько мне известно, сильно переживала по этому поводу. Отец рассказывал, что им пришлось чуть ли не клятвы ей приносить, что не откажутся и не расторгнут брак. Я должен был родиться на месяц позже, в самые лютые морозы, поэтому старший отец отправился к своему брату на охоту. Тот должен был смастерить для меня что-то из одежды и колыбельку, точнее её утепление. Они ушли на охоту и с неё не вернулись. В тот день, когда мама получила это известие, я и родился, а мама ушла вслед за отцом. Папа растил меня, как мог и как умел. Тяжело ему было, но мы справлялись. А когда мне исполнилось десять, он устроился на производство стилоса. Так мы оказались в графском замке, точнее около него. Папа работал, меня заметил начальник охраны, я начал тренироваться и постепенно превращался из доходяги во вполне нормального юношу. Всё было хорошо, но отец старался больше и больше работать, вздумал купить мне дорогой меч и прочее обмундирование. И это подкосило его здоровье. Так я остался один.
— Бедный мой, — не удержалась я, пожалела его и даже обняла сильнее. За время рассказа я всё равно уже переползла к нему на диванчик, давно перестав есть. Очень грустный ужин у нас вышел.
— Не надо. Родителям не повезло. Жизнь их не пощадила. А я, как видишь, выжил, — в голосе слышалась усмешка.
— Это безусловно. Но и тебе нелегко пришлось. Я же слышу, как ты пытаешься не рассказывать о своём трудном детстве. Не хочешь — не рассказывай. Я понимаю.
— Ты права, я не хочу это обсуждать. В конце концов, это уже в прошлом. Расскажешь о себе? В своём мире.
— Я даже не знаю, что рассказать, — вздохнула я, — мама с папой очень любили друг друга. Папа был офицером, то есть военным. Мама рано умерла, болела сильно. Мы остались одни. Так я стала единственной женщиной в доме. Пришлось многому учиться и достаточно рано, но мне это было не в тягость. Мне нравилось учиться. Это потом наступил момент, когда мне захотелось спокойствия. Я открыла свою ферму, вопреки всем бюрократам и злословцам. А потом случилась авария, и я оказалась здесь.
— И кто это мне пеняет, что не хочу рассказывать о своём детстве? — повернул он моё лицо к себе. Но, несмотря на весёлые нотки в голосе, глаза оставались грустными. Ох, разбередила я его давнюю рану.
— Нечем особо гордиться, — попыталась я перевести всё в шутку, — куролесила, отца изводила.
— Ты девочка, тебе нужна была мама. Мне жаль, что ты лишилась её. И я совру, если скажу, что мне она не была нужна. Просто признаваться в этом не принято, — поджал он губы, а я потянулась к нему.
Утро наступило неотвратимо. А очередная отмазка Милона от встречи со мной просто заставила действовать.
— Ифор, ты точно не против? Скажи лишь слово, и я не буду ничего делать. Но если нет, обратного пути не будет. Я не могу сказать, что люблю его, но он стал мне дорог. И как я понимаю, больше времени тянуть у меня нет, — развернулась я к нему прямо в коридоре, где и получила очередное пространное сообщение о крайней занятости Милона.