Че Гевара. Важна только революция

При первых лучах солнца они увидели, что солдаты встают, надевают каски и готовятся продолжать путь. Когда солдаты стали подниматься по холму в их направлении, Че охватило легкое волнение: это было и напряжение перед предстоящем боем, и нетерпеливое желание испробовать новый браунинг. Но вот солдаты приблизились, и Че начал обратный отсчет. Неожиданно один из солдат закричал, и Гевара открыл огонь, застрелив шестого человека в шеренге. Первые пять солдат немедленно ретировались, и Че приказал своим бойцам идти в атаку; но враг уже оправился от неожиданности и открыл ответный огонь. Повстанцам пришлось отойти; был убит Эрмес Лейва, двоюродный брат Хоэля Иглесиаса. Сверху, а партизаны находились примерно в километре от врага, им хорошо было видно, как солдаты подошли к телу Лейвы и просто спалили его. «Пребывая в бессильной ярости, — вспоминал Че, — мы ничего не могли сделать, кроме как обстрелять их издалека, на что они ответили огнем из базук».
  
Целый день между ними шла перестрелка, а с наступлением ночи вражеская колонна ушла. С точки зрения Че, этот бой стал «великим триумфом», несмотря на то что он потерял ценного человека и отбил только одну единицу оружия у врага: его слабо вооруженный отряд остановил и прогнал 140 человек. Но через несколько дней Гевара узнал, что солдаты убили нескольких крестьян и сожгли их дома. Такова была страшная цена, которую платило мирное население за каждую атаку повстанцев. Че принял решение впредь эвакуировать местных жителей перед своими акциями, чтобы избавить их от зверств военных.
После боя Че направился на встречу с Фиделем, который сам только что напал на лагерь врага рядом с Лас-Куэвас; Фидель потерял четырех человек, но жертвы были и у противника, которого он к тому же заставил отступить. Решив ковать железо пока оно горячо, Фидель с Че запланировали совместное нападение на Пино-дель-Агуа, где располагался небольшой армейский гарнизон.
Правда, в колонне Че не все было гладко. Несколько человек дезертировали, а один юный повстанец, лишенный оружия за неповиновение своему начальнику-лейтенанту, позаимствовал у кого-то револьвер и пустил себе пулю в лоб. На похоронах несчастного между Че и некоторыми из его бойцов возникли разногласия насчет того, заслуживает или нет погибший военных почестей. Че был уверен, «что в таких условиях самоубийство равноценно отречению, какими бы хорошими качествами ни обладал его совершивший», и настоял на своем.
Неповиновение, проявленное его людьми, вынудило Че ужесточить меры и создать новую дисциплинарную комиссию. По воспоминаниям Энрике Асеведо, в то время пятнадцатилетнего подростка, который пришел к повстанцам вместе со своим старшим братом Рохелио, нововведение попортило бойцам немало крови. «Это было что-то вроде военной полиции, — рассказывает Асеведо. — Среди всего прочего, в обязанности комиссии входило следить, чтобы никто громко не разговаривал, не пользовался зажигалками после наступления темноты, нужно было проверять, стоят ли у костров бочонки с водой — на случай появления авиации, проверять, как несут службу часовые, не позволять никому вести дневников».
В итоге Че прославился среди повстанцев склонностью к суровой дисциплине, и некоторые даже просили перевести их из его колонны в другую. Юный Асеведо, которому было позволено остаться, несмотря на первоначальный запрет Че («ты что думаешь — у нас тут сиротский приют или ясли?»), всегда опасался команданте. В своем «противозаконном» дневнике он писал: «Все относятся к Че с великим почтением. Он жесткий, сухой и временами язвительный… Когда Че отдает приказ, то сразу видно, какое уважение он внушает людям. Все подчиняются ему мгновенно».
Через несколько дней братья стали свидетелями того, каким скорым бывает суд Че. Энрике Асеведо весьма живо передает этот эпизод в своем дневнике: «На рассвете привели какого-то огромного дядьку в зеленой одежде, с бритой, как у военного, головой и с усами: это оказался Рене Куэрво, мутивший воду в районе Сан-Пабло-де-Яо и Вега-ла-Юа… Че принимает его лежа в своем гамаке. Пленник подает руку, но Че не реагирует. То, что они говорят, до наших ушей не долетает, хотя ясно, что слова там звучат серьезные. Это похоже на суд. Наконец Че отсылает его прочь презрительным движением руки. Куэрво ведут в овраг и расстреливают из винтовки… им приходится сделать в него три выстрела. Че выпрыгивает из гамака и кричит: "Хватит!"»
Че никогда не жалел о своем решении казнить Куэрво. «Под предлогом борьбы за дело революции… он терроризировал жителей сьерры… Суд над дезертиром был скорым, и физическое его устранение последовало незамедлительно. Расправа с антиобщественными элементами, пользовавшимися тогдашней обстановкой в округе для совершения преступлений, к сожалению, не была редкостью в Сьерра-Маэстре».
Впрочем, несколько недель спустя в ходе очередного непродолжительного боя проявилась и другая сторона личности Че, показавшая, что хотя он и безжалостен к предателям, шпионам и трусам, но уважает врагов, которые достаточно отважны, чтобы лицом к лицу встретить смерть в бою. Близ Пино-дель-Агуа партизаны захватили грузовик, в котором «нашли двух убитых и одного раненого солдата, который, даже умирая, делал такие движения, будто продолжал сражаться. Один из наших бойцов покончил с ним, не дав даже возможности сдаться, чего он, собственно, и не мог сделать, будучи в полубессознательном состоянии. У того бойца, который совершил этот варварский акт, люди Батисты прямо на глазах убили всю семью. Я жестко отчитал его, не зная, что мои слова слышит другой раненый солдат, который прятался под брезентом на лежанке. Приободренный моими речами и изъявлением сожаления со стороны нашего товарища, вражеский солдат обнаружил свое присутствие и попросил нас не убивать его. У него был перелом ноги, он сел на обочину и оставался там, пока продолжалось сражение. Каждый раз, когда мимо пробегал кто-то из наших, солдат кричал: "Не убивай меня! Не убивай меня! Че говорит, что нельзя убивать пленных!" Когда бой был окончен, мы отвезли его на лесопилку и оказали первую помощь».
IV
В первую неделю сентября началось общенациональное восстание. 5 сентября мятежники захватили военно-морскую базу и здание полиции в городе Сьенфуэгос. Наряду с заговорщиками из среды военных и несколькими представителями других политических групп в этих событиях приняло участие большое количество членов «Движения 26 июля». Однако в самую последнюю минуту от участия в восстании уклонились заговорщики в Гаване и Сантьяго, и мятежникам в Сьенфуэгосе пришлось действовать в одиночку.
После полудня правительство направило на их подавление танки из крупного гарнизона в Санта-Кларе, а также, для воздушной атаки, — американские бомбардировщики «Би-26». Фатальной ошибкой мятежников стало то, что они остались в городе, а не отступили в близлежащие горы Эскамбрай, и в итоге их ждала кровавая расправа. Трем крупным деятелям «Движения 26 июля», участвовавшим в мятеже, — Хавьеру Пасосу, главе гаванского подполья, Хулио Камачо, курировавшему провинцию Лас-Вильяс, и Эмилио Арагоньесу, отвечавшему за работу движения в Сьенфуэгосе, — удалось бежать, но по меньшей мере триста из четырехсот человек, принимавших участие в мятеже, были убиты, многие из них — расстреляны сразу после того, как сдались в плен.
С обвинениями в предательстве на Фиделя обрушился Хусто Каррильо, бывший министр времен Прио и лидер оппозиционной группировки «Монтекристи», связанный с одной из военных клик, замешанных в мятеже. В свое время Каррильо снабжал «Движение 26 июля» деньгами. Он обвинил Фиделя в вероломстве: тот, дескать, прекрасно знал, что мятеж обречен на провал, но ему это было выгодно, поскольку в результате погибли военные фрондеры, которых он рассматривал как своих конкурентов в борьбе за власть. Косвенно отвечая на это обвинение, Че писал: «"Движение 26 июля" <…> едва ли могло повлиять на ход событий… Урок на будущее таков: стратегию диктует тот, в чьих руках сила».