Че Гевара. Важна только революция

Че едва справлялся со множеством забот. «Если бы меня спросили, как себя чувствовал в те месяцы Гевара, — пишет Рохо, — я бы ответил, что постоянная борьба потихоньку подрывала его оптимизм. Он казался не таким остроумным, как обычно, и все мысли его были, похоже, заняты статистикой и производством».
Альберто Гранадо объясняет мрачное настроение Че еще и тем, что он утратил веру в советскую модель, которую ранее принял с детским воодушевлением. Попытки перенести ее на Кубу — со всем ее бюрократизмом, неэффективностью и напыщенной риторикой — давали весьма посредственные результаты. Гранадо вспоминает, как Че описывал свое обращение в марксизм, произошедшее во времена его жизни в Гватемале и затем в Мексике. Он оставался «скептиком», пока «не открыл Сталина», фигура которого увлекла его по-настоящему. «Именно тогда Гевара начал искать мир, который был бы больше лозунгов и манифестов, исполненный важности мир, — и я думаю, что он, опьяненный прочитанным, поверил в то, что только в Советском Союзе можно найти путь к спасению и что написанное в книгах реально отражает то, что было там построено. Однако в 1963 и 1964 г. он понял, что его ввели в заблуждение, а, вы знаете, Че терпеть не мог, когда его обманывали».
  
Гевара находился на пороге среднего возраста, у него было четверо детей, он являлся государственным министром, пребывая на вершине своей революционной карьеры. В нем почти не осталось былой веселости духа. Сама внешность Че все более соответствовала его возрасту. Он состриг длинные волосы, которые отличали его в период жизни в горах и затем в первый год жизни на «свободной Кубе». Лицо Че заметно округлилось; хотя он говорил Рикардо Рохо, что в этом виноваты лекарства от астмы, в действительности он набрал лишний вес.
Че был единственным кубинским команданте, отказавшимся носить официальную военную форму: он упрямо ходил в одежде защитного оливкового цвета, с рубашкой навыпуск, перетянутой ремнем. Брюки он обычно не заправлял в ботинки, а носил свободно. Никто, конечно, не смел его упрекать. «Че есть Че», — говорили обычно окружающие, пожимая плечами.
Дома Гевара мог часами сидеть, запершись в маленьком, забитом книгами кабинете — там он читал, писал, думал. Единственными украшениями кабинета были бронзовый барельеф Ленина, маленькая бронзовая статуэтка Симона Боливара и большая фотография Камило Сьенфэугоса в рамке. Если Че спрашивали, почему он никогда не отдыхает, он обычно ссылался на свою занятость. У него почти не было времени, чтобы побыть с Алейдой и детьми. Частенько ему приходилось выезжать куда-нибудь по работе, и все эти отлучки неизменно носили затяжной характер; Алейду в поездки он с собой не брал. Че инспектировал кубинские фабрики, военные подразделения, кооперативы и школы, выступал с речами, принимал почетных иностранных гостей, посещал дипломатические приемы. На «светские» мероприятия он по возможности старался приводить Алейду. Но рабочая неделя у него длилась с понедельника по воскресенье, причем ночи были частью рабочего времени, а по воскресеньям утром он еще занимался добровольческими работами. На семью оставались только воскресные вечера.
Че обычно садился в гостиной на пол и играл с детьми и собакой — немецкой овчаркой по кличке Муралья, которая любила сопровождать хозяина до работы. Старшая дочь Гевары Ильдита, которой исполнилось восемь лет, также приходила к ним на выходные, и они смотрели вместе по телевизору бокс и футбол.
Однако иной раз Че мог выступить и в роли строгого отца. Однажды, когда Алюша стала капризничать, он подошел к ней и отшлепал. Алюша заплакала еще сильнее. Тогда няня София взяла девочку на руки и попыталась ее успокоить, однако Че сказал, чтобы она этого не делала, так как Алюша должна запомнить, почему ее наказали. Но особенно сурово он относился к своим телохранителям, жившим в пристройке около его дома. Невеста одного из них вспоминает, что как-то раз Че запер Гарри Вильегаса голым в чулане в наказание за какой-то мелкий проступок.
Таков был «Че Непримиримый», верховный политкомиссар, требовательный к окружающим, но сам стоявший выше критики, так как его образ жизни соответствовал установленным им строгим стандартам. Одни уважали и обожали его, другие презирали и боялись, но никто не оставался к нему равнодушен.
Возможно, самым противоречивым дисциплинарным нововведением Че стала организация лагеря «Гуанаакабибес». Этот «реабилитационный» лагерь находился на западной оконечности Кубы, в скалистом регионе с непереносимо жарким климатом, и туда для прохождения исправительных работ направлялись правонарушители из Министерства промышленности. Наказание это было «добровольным» и могло длиться от месяца до года в зависимости от степени тяжести проступка, который обычно касался этической сферы. Если кто-то занимался кумовством, намеренно скрывал ошибку или имел преступную связь с женой товарища, нарушитель представал перед Че. Тот давал провинившемуся возможность «принять» наказание, предполагавшее пребывание в «Гуанаакабибес», либо уйти из министерства. Если виновный отбывал срок в лагере и показывал, что осознал свои ошибки, ему дозволялось вернуться в министерство, не получая никаких «черных меток» в своем личном деле. Если же он отказывался, то тут же лишался работы.
Другим детищем Че была экспериментальная ферма имени Сиро Редондо в провинции Матансас. Это была сельская коммуна, в которой жили и работали неграмотные гуахиро, сражавшиеся когда-то под началом Че в сьерре. Чтобы проверить, как развивается их хозяйство, он часто летал туда на самолете «Чессна» с личным пилотом Элисео де ла Кампой.
Однажды Гевара взял с собой на ферму Рехино Боти и решил проверить навыки чтения у некоторых из живших там крестьян. Один из них читал настолько плохо, что Че грубо отругал его, сказав: «Ну, если ты продолжишь учиться в том же духе, то, может, лет через двадцать станешь не глупее вола», — после чего развернулся и ушел. Бедолага-гуахиро был так унижен, что даже расплакался. Боти пошел за Че и сказал ему, что не следовало вести себя настолько грубо.
Подобные эпизоды случались сплошь и рядом. Склонность Че к резкости частенько требовала вмешательства со стороны его более дипломатичных коллег и друзей. Казалось, он не понимает, какой уничтожающий эффект могут производить его слова на других. Впрочем, иногда происходили и комичные случаи.
Однажды на набережной Малекон в Гаване Че, известный своим лихачеством, врезался сзади в какую-то машину. Реакция ее владельца была вполне нормальной: он тут же стал клясть горе-водителя на чем свет стоит. Однако, увидев Че, пострадавший немедленно принялся перед ним лебезить. «Че, команданте, — с придыханием заговорил он. — Какая честь для меня, что вы врезались в мою машину!» После чего, любовно поглаживая вмятину, объявил, что не станет чинить автомобиль, сохранив повреждение как память о личной встрече с Че Геварой.
Подобные истории до сих пор в ходу у жителей Гаваны. Большинство их связано со знаменитым распорядком дня Че, с его ненавистью к лизоблюдам и строгостью. По-видимому, с женой Гевара был столь же суров, как и с подчиненными по министерству. Рассказывают, что как-то раз Селия Санчес послала Алейде новую пару итальянских туфель, но Че заставил ее вернуть подарок. Разве обычная кубинка может носить импортную итальянскую обувь? Нет. Значит, и Алейда не может.
Когда супруги переехали из дома на 18-й улице в Мирамаре в новый дом в Нуэво-Ведадо, Алейда решила украсить стены декоративными светильниками. Че поинтересовался, откуда они взялись, и Алейда сказала, что взяла их из прежнего жилища. Че вспыхнул и велел жене вернуть светильники назад. В другой раз, когда заболел один из их детей, Алейда спросила, нельзя ли отвезти ребенка в больницу на машине Че. Но муж ответил отказом, сказав, чтобы Алейда «садилась в автобус, как все», ведь иначе она потратит «народный» бензин, который предназначается только для служебного использования, а никак не для удовлетворения личных нужд.
  
Когда возник дефицит с едой и один из коллег Че пожаловался на это, Гевара раскритиковал его, заявив, что он с семьей прекрасно обходится тем рационом, который предлагает ему правительство. Стоило коллеге указать на то, что Че положен особый паек и потому-то он и доволен своим рационом, как команданте тут же бросился выяснять ситуацию и, обнаружив правоту сослуживца, отказался от всех привилегий для своей семьи.