Последний контакт 3

Не приносили дознавателям плодов и различные комбинации препаратов, которыми его пичкали, не помогала и аппаратура, к которой его подключали. Раз за разом, от допроса к допросу все указывало на то, что Роман не врет. Проблема была в том, что доказать свои слова он ничем не мог. Он и рад бы был предоставить людям хоть какие-то вещественные доказательства – скажем, дневник Валерии Мирской, в который она скрупулезно записывала все, что с ней происходило на «Юкко». Это существенно облегчило бы всем жизнь, ведь мать вела этот дневник несколько лет подряд, вплоть до своего полного перерождения. В этом дневнике хранилась вся информация о «Юкко» и ваэррах. Послужило бы доказательством и тело расчлененного ваэрра в первой секционной «Осириса». Однако тело ваэрра они с Валерией утилизировали сразу после того, как она полностью изучила и законспектировала свои наблюдения, а дневник, судя по всему, убыл к Земле на «Юкко» вместе с его владелицей.
  
По сути, людей можно было понять. Все, что они увидели на «Осирисе-3», выглядело в крайней степени подозрительным. Пустой корабль без воды и каких-либо припасов, стертые данные жестких дисков, уничтоженные логи искина, полуживой репликант на капитанском мостике, а в довесок – куча человеческих трупов в одной из секционных комнат. Против всего этого многообразия обличающих фактов Роман мог противопоставить лишь свое слово – и только. Откровенно говоря, он и сам бы себе не поверил, окажись он на месте капитана «Прорыва».
– Его рассказ – полный бред, однако он верит в то, о чем говорит! – уверенно сказал однажды один из дознавателей (позже Роман узнал, что это был старший помощник командира «Прорыва»). – Но это не означает, что его слова целиком и полностью правда!
Разговаривал с Романом и сам командир крейсера – Кольский. Долго говорил, обстоятельно, однако остался при своем мнении:
– Старпом прав, этот парень говорит то, во что верит. Но кто вложил ему эти слова в голову – это уже второй вопрос.
Ни капитан, ни его подчиненные в рассказ Романа о Валерии Мирской – единственной выжившей из экипажа «Марка-10», о ваэррах и об их корабле «Юкко» не верили. Не верили они и в то, что ваэрры расчленили Романа, разобрали на органы и системы, а после вновь собрали. Поверить в такие технологии было просто не под силу слабым в техническом отношении людям. Они были уверены, что трупы на «Осирисе» – дело именно его рук. Их даже не смущало отсутствие на корабле тела Валерии Мирской, Сергея Вершинина и Виктора Медведева. Роман рассказал все, о чем знал со слов матери, однако ему по-прежнему не верили и изо дня в день требовали открыть правду о том, где он спрятал остальные тела.
Забавно, что свои догадки и предположения они не стеснялись озвучивать прямо в присутствии самого Романа. Складывалось впечатление, что они и не пытались скрыть своего к нему отношения. Именно тогда Роман осознал простую истину: в живых они его оставлять не собираются. А раз так, чего тогда таиться, чего стесняться? Разве птицы на птицеферме перед боем будут ломать комедию?
В своих догадках и рассуждениях они изгалялись кто во что горазд. Апогеем этого цирка было предположение командира связистов о том, что пропавшие тела Роман попросту съел, когда на «Осирисе» закончились вся пища. И это при том, что к моменту их прибытия на корабль там все еще было предостаточно съестных припасов. Складывалось впечатление, что истина их не устраивает, поскольку она шла вразрез с тем, что видели на «Осирисе» они. Свою же правду военные пытались подогнать под известные им обстоятельства. Но все их попытки натянуть «сову на глобус» (эта идиома прозвучала из уст офицера, которого капитан звал по фамилии – Павленко, и очень понравилась Роману) разбивались в пух и прах о факт присутствия в заданном секторе «Юкко» – корабля ваэрров. Все упиралось в то, что этот самый корабль видел лишь один из членов экипажа – тот самый Павленко. Но ни капитан, ни другие офицеры этому странному и молчаливому человеку по какой-то причине тоже не доверяли. Единственный вывод, который смог сделать Роман, напрашивался сам собой: видимо, ваэрры крепко поработали над сознанием людей на «Прорыве», прежде чем покинуть эту часть космического пространства. Бедные земляне теперь даже сами себе не верили.
Так или иначе, из всех этих допросов Роман понял одно: они все явно чего-то боялись. Или кого-то. И тут Роман с офицерами «Прорыва» был солидарен. Скорее, они даже мало боялись того, с чем столкнулись. Если продолжать уже озвученную ранее аналогию, курицами на бойне были они, а не он. Причем все они – всё человечество целиком.
На вопросы самого Романа офицеры «Прорыва» отвечали неохотно, а ответы их были скупыми и однообразными. Чаще всего они ставили его на место сухими отговорками из разряда «тебя это не должно волновать», или «тебя это не касается», или даже «репликантам не положено знать то-то и то-то». Так что о том, где он оказался, что это за корабль, кто все эти люди Роман узнал уже только от Варвары Сергеевны. Она же открыла ему глаза и на то, что не все люди одинаковы. Если военные и дознаватели относились к Роману, как к вещи, особо и не скрывая своей позиции к репликантам в целом и к нему в частности, то общение с этой девушкой позволило пленнику почувствовать то, в чем его всю жизнь убеждала мать – он все же человек. Во всяком случае, в глазах Варвары Сергеевны он был человеком. Военные же и после ее вмешательства продолжали обходиться с Романом, как с предметом неодушевленным.
– Я принесла тебе пирог, – тихо сказала девушка, безо всякой опаски присев на край кровати. – Ты знаешь, что такое пирог?
Роман приподнялся на локтях и медленно кивнул – мать однажды знакомила его с этим блюдом. Яйца, мука, вода, фрукты, сахар – все эти продукты на «Осирисе» первое время имелись. Она испекла пирог в его первый день рождения, правда, вместо свежих фруктов в том пироге был джем из тюбика. Да, Роман знал, что такое пирог. Ему это лакомство показалось просто довольно вкусным, но для Валерии оно было синонимом слова «дом». Пирог для нее был чем-то земным, чем-то теплым, практически интимным. Его пекли и делили с теми, кого любят. Роман же тогда не имел достаточного эмпирического опыта, чтобы оценить уровень символизма, вложенный в тот пирог его мать.
– Тебе, должно быть, Валерия Мирская рассказывала… – догадалась Касаткина и развернула сверток. Помещение тут же наполнилось чудесным ароматом, вызывая в памяти Романа чувство тоски по матери. Он вновь улегся на кровать, отвернулся от Касаткиной и поджал ноги к груди. Теперь он понимал Валерию.
– Роман, я чем-то обидела тебя? – осторожно поинтересовалась девушка.
Варвара Сергеевна всегда была обходительной и деликатной, и Роману сейчас было нелегко отталкивать ее. Однако он понимал, что вся эта обходительность могла быть ничем иным, как попыткой капитана и других офицеров ее руками вызвать его на откровенность. Тактика до безобразия простая и в отношении простых людей, должно быть, очень действенная. Жмешь подозреваемого, давишь его, ломаешь через колено, а когда понимаешь, что он не колется – резко меняешь подход и подсылаешь к нему того, чьи методы будут в корне отличаться от методов жестоких дознавателей. Не всякая психика выдержит такой контраст. Роман тоже не выдержал и поначалу даже вновь начал разговаривать. Однако вопросы, задаваемые ему Варварой Сергеевной, слишком напоминали те, которые задавали ему военные. В итоге Роман понял, что Касаткина играет роль. Возможно, она и отличается от своих предшественников, но цель у них одна – добиться от Романа признания в том, чего он не совершал.
  
Самым обидным было то, что людей на «Прорыве» интересовали вещи, по сути, уже несущественные. Какая, к примеру, разница, кто убил астронавтов с «Марка-10»? Съел их Роман или расчленил и выбросил останки в открытый космос? Они уже были мертвы, и это было не исправить. Куда важнее было начать действовать, попытаться спасти тех, кого еще можно было спасти. И первое время парень честно пытался донести эту простую мысль до капитана и его церберов. Он просил, умолял дать ему возможность связаться с Землей. Но на все его просьбы он получал либо отказ, либо откровенные насмешки.