Дубль два (СИ)

— Физкульт-привет, ботаники! — раздалось от кромки кустов неожиданно. Для Лины.
— Хотя, юноша-то, наверное, ихтиолог? Такую рыбку золотую на кукан насадил за пару карасей, — да, за словом в карман она не лезла. И слова эти наружу вылетали явно без касания здравого смысла или элементарной вежливости.
Лина вспыхнула ничуть не хуже костерка, возле которого мы сидели, и вскочила, уронив цветы. При других обстоятельствах я бы картинкой залюбовался: две красотки в отблесках пламени, светлая и тёмная. Одна — стройная, напряженная, как струна, со стиснутыми кулачками и дрожащими ноздрями над губами, сжатыми в нитку. Вторая — фигуристая, даже чересчур, с насмешкой в глазах, остановившаяся в расслабленной позе. Обманчиво расслабленной.
— Ты, если меня на людях срамить не перестаешь, то точно сейчас по морде получишь! — от милой и тёплой Энджи осталось мало, одни очертания. Гневная воительница, пламенная революционерка — кто угодно, только не напуганная младшая сестрёнка. Эта, пожалуй, и вправду вделать может.
— Ой, боюсь-боюсь-боюсь! — насмешливо пропищала старшая. А Пятно в ней зашевелилось. От купола за ключицами наверх потянулась вверх, через шею к голове, тёмная капля. Плавно, как в кино.
— Ах ты дрянь! — Лина с криком подскочила к сестре. Чтобы тут же замереть и замолчать. Фраза оборвалась вручную: Машка поймала горло Энджи левой раскрытой ладонью и сжала его. Несильно. Пока.
— Отпусти, — сказал я хрипло. Именно сказал — не приказал, не велел и не потребовал. Слово эмоциональной окраски не имело, будто произнесено было Речью. Или и вправду вслух не говорил?
— А то что? Расплачешься и убежишь к маме с папой? Или сразу вешаться? — да, издеваться она умела. И, судя по тому, что губы, застывшие в хищном оскале, не двигались — Речью тоже владела. И либо случайно попадала по больному, либо была неожиданно хорошо информирована для деревенской самогонщицы из брянских лесов.
Лина будто обвисла в её левой руке, не пытаясь сбросить пальцы с горла или ещё как-нибудь вырваться. А старшая сестра начала глубоко дышать. С её фактурными формами это, пожалуй, выглядело бы завораживающе-эффектно. При других обстоятельствах. Сейчас же я смотрел на эту угрожающую пантомиму с минимумом эмоций. И основной из них был появившийся-таки страх.
Грудь Энджи стала подниматься в такт с Машкиной. Та довольно, но снова как-то не совсем по-человечески хищно, приоткрыла рот. И ослабила хватку левой руки. Из её губ вырвалось что-то похожее на маленький вихрь, чёрный и будто бы мерцающий в свете костра. Устремившийся к Лине, проникая вместе с её судорожным вдохом всё глубже в грудь. Расползаясь по лёгким, словно готовясь обживаться надолго. Тут-то я и ударил.
Никогда не занимался ни фехтованием, ни прочими реконструкторско-фэнтезийными видами спорта с отжившими свой век или и вовсе вымышленными оружием и заклинаниями. И с тёмными инкубаторами такого ранга, так легко подселяющими чёрные споры в живого человека сталкивался впервые. Но результаты такой работы уже видел. В себе и Алисе. И Павлике. Кажется, именно образ синеющего детского лица над расцарапанной шейкой и стал последней каплей. Никогда не думал, что смогу ударить женщину. Тем более так. Хотя, женщиной это было только внешне.
Палка была хорошая, ухватистая. Крепкая, сухая, весом точно за пару кило. Была…
Как можно было различить движение, скрытое огнём костра — не знаю. Судя по свистящему низкому звуку, летела палка с хорошей, правильной, достаточной скоростью, чтобы вбить нос вместе с бусиной пирсинга на правом его крыле в самый затылок. Вместе с правой скулой. И, пожалуй, куском верхней челюсти.
Как могла обычная женщина перехватить и остановить летящие со свистом тяжкие телесные повреждения, слабо совместимые с жизнью — тоже не знаю. Но как-то справилась. Наверное, потому, что человеческой особью оставалась чисто визуально. И чёрные плёнки между ве́ками, затянувшие глаза, вполне убедительно подтверждали это.
Деревяшка будто на бетонную стену налетела или об рельс ударилась, а не о ладонь живого человека — аж руки отбил, и по ним пошёл противный ноющий гул до самых локтей. «Машка», не сводя глаз с Энджи, посмотрела на меня. Да, знаю, это звучит криво и по-дурацки. Но выглядело не менее криво и по-настоящему противоестественно, нечеловечески: левый глаз продолжал смотреть на задыхавшуюся чёрной пылью Лину, а правый сдвинулся и замер на мне. Вертикальные прорези зрачков, выделявшиеся на сплошной черноте каким-то более концентрированным цветом, сомнений в этом не оставляли.
— Палкой? Меня? Ты серьезно? — то, чем стала, или уже давно, но неочевидно, была Машка, казалось опешившим. Могущественная сущность, второй ранг, серьезная угроза даже для Хранителя и верная смерть для Мастера. А тут какой-то пионер-Странник решил отоварить дубиной по голове? Это можно было воспринимать, как хамство, наверное. Да наверняка.
Палка хрустнула со звуком близкого выстрела и рассыпалась на труху и мелкие обломки в том месте, где была схвачена ладонью чёрной твари. Я такое раньше только на видеохостингах видал, где давили всякие твёрдые предметы. Но там работала гидравлика, а не живая женщина с грудью почти что пятого размера. Хотя, про то, сколько в ней оставалось от женщины, уже и думать-то было некогда.
Она повернула голову ко мне, выпустив одновременно шею Лины. Младшая сестра рухнула на четвереньки так, будто на неё упало небо. А Пятно внутри расправлялось, будто крылья бабочки, только-только выбравшейся из кокона. Чёрной, отвратительно страшной и смертельно ядовитой. А изо рта «Машки» споры полетели на меня.
Я задержал дыхание скорее интуитивно, чем специально. Чувствовалось, как невесомые пылинки садятся на лицо и на глаза. Начиная жечь и зудеть, будто стремясь ввинтиться под кожу. Картинка стала похожа на то, когда идёшь под моросящим дождём, и мелкие капельки, попадая на зрачок, меняют мир: вокруг каждого источника света — фонаря, фар машин, окон домов — распускаются светлые круги, пропадающие, стоит только моргнуть. Только в этот раз круги были тёмными. И возникали просто так, вокруг любого предмета, не только светящегося. Лицо начало чесаться, но как-то несерьезно — после укусов комаров, а тем более слепней, было больнее.
— Ого! Иммунный? Давно таких не встречала. А ты полон загадок, Ярик, — прозвучало в ночи. Только голос был другой. Не Машкин. Лина подняла глаза, в которых только-только стало появляться подобие мыслей — сестра, или что-то руками сестры, едва не выдавило из неё почти всю жизнь и разум. Испуг и сомнение — вот что было в её взгляде. Я не стал говорить хрестоматийных «я тебе всё объясню» и «это не то, о чём ты думаешь». Потому что голос, которым говорило Пятно из Марии, узнал вполне уверенно. Я восемь лет его слышал. И последние три года — и днем, и ночью. Машей говорила Катя.
— Странный Странник, интересный. Что же ты один пришёл, мальчик? Почему не взял старого татарина? В городе мы ему сделать вряд ли что-то смогли бы, а тут — с радостью и удовольствием. А потом по вашим же следочкам и до Хранителя с Осиной добрались бы, они же рядом, правда? — Катин голос путал и без того не особо стройные мысли. Уверенность была только в одном — даже вскользь, самым краешком воспоминания нельзя касаться тех, о ком она говорила. Или оно?
— Ну же, Ярик! Ты же был там. Это ведь близко, правда? Осина слишком долго пряталась, пора уже ей и найтись. Одно из первых Деревьев на континенте, старое, опытное. Но ведь и на старуху бывает проруха, да? — таким тоном бывшая говорила, настраиваясь на ласки: мягким, мурлыкающим. Расслабляющим.