Годовщина развода. Растопить лёд

Мне хотелось бы сказать, что я и справлялась в одиночку.
Но у меня была мама. Ее помощь была бесценна и неоспорима.
Хо-ро-шо.
Будем считать, что няня — это необходимость.
— Спасибо, — выдавливаю из себя, и на этом всё, пока мой ресурс общения с бывшим мужем исчерпан.
Мне отчаянно хочется остаться с детьми. И чтобы больше никого рядом.
— Ладно, я пойду в кухню.
Артём быстро спускается по лестнице, и я выдыхаю.
  
Пока он проявляет ко мне завидный такт и не лезет в душу.
Надеюсь, так будет и дальше.
Чтобы расположиться в комнатах, требуется не меньше получаса. Лера уверенно заявляет, что будет спать в комнате Василисы, где для нее правда есть место. Это меня удивляет. Но я не комментирую. Но эта комната для младшего ребенка… Артём словно ждал нас, ждал, что мы будем здесь жить.
Кормлю и укладываю Игорька, на это уходят практически все силы.
А еще нужно поужинать и уложить Леру.
Ужин проходит под болтовню дочери, Артём смотрит на нее так, словно не может насмотреться, я же продолжаю преимущественно молчать. Дочь у нас что-то вроде буфера, который не позволяет высказывать друг другу претензии.
Но этот час обязательно настанет, и тогда Артёму не поздоровится.
Мне непросто. Тяжело.
Куда бы я ни пошла — везде он.
Заполняет собой пространство.
Его запах, его лицо, его глаза.
Всё это меня преследует.
Безумно хочется спрятаться.
Я делаю это, когда Лера идет чистить зубы в ванную в комнате сестры.
Берусь за матрас на кровати старшей дочери и поднимаю, чтобы взять то, что она просила. Она сказала, что это лежит там. Я не знала, что это за вещь.
Думала, что, может быть, предметы женской гигиены, и именно поэтому она так стеснялась просить у отца привезти их.
Но их можно было бы купить в аптеке, верно?
И когда я беру в руки то, что там лежит, я всё понимаю.
Это блокнот. Небольшой блокнот на заклепке. С изображением птицы в клетке на обложке. Мрачная картинка, от которой замирает сердце. Я бы ни за что не ассоциировала этот образ со своей дочерью, если бы…
Если бы не последние события.
Так что в блокноте?
Хочу открыть, и вдруг прошивает мысль — так это же дневник!
А если это так, то я… не имею права его открывать.
Или имею?
  
Глава 15
 
Не могу уснуть. Мне не спится.
Я легла в детской, в мальчиковой детской. Артём за ужином обмолвился, что делал ее специально для Игорька.
Бывший словно прочитал мои мысли и откликнулся на них.
Получается, он реально планировал забирать сына?
Моего сына.
А как же…
Нет, я не слепая, не глупая. Присутствия в доме чужой женщины я не вижу.
Ну, это же всегда заметно, да?
Даже если он вызвал клининг и приказал всё подчистить.
Хотя, в ситуации с клинингом, может быть, я бы и не поняла и не узнала.
Что вносит женщина в дом? Уют? Тепло? Аромат выпечки или вкусного обеда?
Возможно.
А еще аромат своей парфюмерии и косметики. Волосы, возможно, которые иногда остаются не только на расческе. Просто запах чужого человеческого тела.
Баночки, скляночки, зубную щетку, фен, щетку-брашинг, ватные диски и палочки, мочалку, прокладки, в конце концов.
Нет, что-то из этого я нашла. В комнате Василисы.
Но… каким-то женским чутьем я ощущаю — не жила тут Аделина.
Не жила.
Ну или, возможно, давно съехала.
Почему меня мучает этот вопрос?
Нет, он не мучает. Он просто возникает, и я на него отвечаю.
Как отвечаю себе и на другие.
На то, что завтра, прямо с утра, я начну добиваться встречи с руководством спортивного клуба, в котором занималась моя дочь.
Я сказала Аделине, что я ее уничтожу, и я это сделаю.
Восстановлю справедливость.
Потому что то, во что превратилась моя дочь — это явно не часть подготовки чемпионки!
Господи, почему я не сплю?
Бросаю взгляд на телефон, провожу по экрану. Два часа ночи!
День был сумасшедший, я устала как собака.
Так хорошо всё начиналось!
Утро, поздравление моего зайчика, торт, сборы на праздник, а потом…
Потом звонок Артёма всё сломал.
Меня сломал.
Я чувствую, как давит дикое ощущение вины.
Вины перед своим ребенком, которого я отпустила.
Бросила.
Я не должна была!
Мне надо было или ехать с ней, или… не отпускать?
Но Василиса бы никогда мне этого не простила. Да и я бы себе, наверное, не простила.
Она мечтала о большом спорте, о классной тренерской группе, о столице, о серьезных соревнованиях.
И мы с Артёмом могли всё это ей обеспечить.
Если бы не…
Я, скорее, не слышу, а чувствую, как в комнате появляется кто-то ещё. Дверь не скрипит, шагов не слышно.
Поворачиваю голову.
Артём.
Он замирает, столкнувшись с моим взглядом.
В комнате почти полный мрак — шторы блэкаут, я знаю, как Артём зависим от этих штор, ему надо, чтобы в спальне было темно. Но я оставила небольшую щель, в которую пробивается свет уличного фонаря. Да и мой мобильный еще не погас.
— Почему ты не спишь, Снеж?
Хороший вопрос.
Потому что ты сломал мою жизнь. Разрушил семью. Всё перевернул.
А теперь спрашиваешь, почему я не сплю…
— Принести тебе молока с медом?
Он говорит тихо. Голос такой… родной до боли.
И ненавистный.
Почему-то сразу ком в горле и слезы на глазах.
Потому что он помнит… Помнит, что молоко с медом всегда помогало мне заснуть.
— Я принесу.
— Не надо… — говорю, а голос срывается, сипит.
— Ты… ты плачешь?
— Нет.
— Плачешь… Снеж… не надо, пожалуйста…
— Уйди… зачем ты пришел? — шиплю на него, в голос не могу — боюсь разбудить Игорька, хотя понимаю, после сегодняшнего дня его, наверное, и пушкой не разбудишь. Но всё-таки… Если сейчас, не дай бог, проснется — это будет катастрофа. — Уходи…
— Снеж, я… просто посмотреть хотел.
— Посмотреть? На кого? На сына?
— На тебя…
— На меня?
— Да…
Он делает пару шагов, оказывается близко, садится на корточки перед кроватью, а я, наоборот, привстаю на локтях, чуть отодвигаясь.
— Зачем, Артём?
— Снеж…
— Ты… ты мог смотреть каждый день. Смотреть, трогать, любить. Каждый день, без проблем. Но ты… ты выбрал предательство и подлость.
— Снеж, послушай.
— Я не хочу. Я не хочу слушать, Артём. Мне не нужны твои оправдания. Год назад были не нужны, полтора года назад не нужны. Сейчас тем более. Ничего не изменилось, и я…
— Я люблю тебя, понимаешь? Люблю. И да, я подлец. Предатель. Я сам во всем виноват. И я… я с этим живу. Я не жалуюсь. Я сам себя казню каждый день. За то, что я разрушил нас. Тебя. Себя. Семью. Я сам убиваю себя за это. И я понимаю, что ты вряд ли когда-то меня простишь. Но если есть хоть малейший, хоть крохотный шанс…
— Уйди, пожалуйста. Оставь меня. Я… я устала. Очень. А мне нужны силы.
— Позволь мне быть рядом. Просто быть рядом. Просто взять ответственность за вас. Помогать.
— Помогать? Чем ты можешь помочь? Ты… Неужели ты не видел, в каком состоянии дочь? Неужели не понимал, что что-то не так? Что тебе эта молодая сучка в уши налила? Чем она тебя так взяла, что ты ослеп?
— У меня ничего с ней нет и не было. Ты можешь мне не верить, но я…
— Мне плевать.
— Я не был с ней тогда. И сюда я приехал ради дочери, а не ради этой… Я сказал ей…
— Я тебе говорю, что мне всё равно! Уйди! Я… я ей устрою сладкую жизнь. Я ее посажу, понял? И ты ее не спасешь!
— Я не собираюсь ее спасать. Я уже написал жалобу в федерацию. Я нашел юриста…
— Хватит, Артём! Поздно! Ты был здесь. Каждый день! Видел дочь каждый день!
— Нет, я… я не всё тебе рассказал.
— Что?
— Василиса… она была на сборах. Две недели. Ее вызвала федерация. Их вызвала. Ее и… Антонову.
  
Он произносит её фамилию с презрением, а я зубы стискиваю. Играет? Нарочно так себя ведет?