Годовщина развода. Растопить лёд

Просто глупый флирт, мелочь, ерунда, ничего особенного.
Но она слишком гордая. Упрямая. Подала на развод.
Несмотря на то, что у нас было двое детей и на подходе третий.
Она пошла до победного и не уступила мне ни на йоту.
Это называлось развод, но я считал это разлукой.
Я так до конца и не смог отпустить свою Снежу.
— Влад, значит, — тяну я, но дальше не комментирую, поскольку возвращается этот прилизанный хлыщ.
  
— Вы можете идти наверх, — говорит с улыбкой во все тридцать два зуба.
Я сканирую его взглядом и очень надеюсь, ради его же блага, что он будет держать руки подальше от моей жены. А то не досчитается зубов…
— Мам, нам можно, можно? — радуется Лера, подпрыгивая на месте и хлопая в ладоши.
— Да, пусён, дядя доктор всё устроил. Спасибо, Влад, большое тебе спасибо.
Жена рассыпается в благодарностях, но, как по мне, перебарщивает. Такое ощущение, что он не просто шепнул пару слов администраторам, а как минимум оплатил лечение ей и детям.
Такая милая с ним, а как только поворачивается ко мне, глаза превращаются в льдинки. Я возненавидел этот ее взгляд.
Так всегда любил глаза жены — чистые, голубые, как летнее небо, а потом она стала Снежной королевой, а ее глаза теперь похожи кристаллы льда.
— Спасибо, дядя доктор, — произносит наша чересчур вежливая дочь, копируя мамину интонацию.
Ее я тоже ревную. Но молчу. Просто жду, закипая изнутри, кулаки сжимаю.
— Ты знаешь, где меня найти, если что, — говорит на прощание Владислав, а потом направляется по коридору.
Неужели ушел? Я вроде держался, но ее взгляд, которым она его провожает, добивает. И я срываюсь в бездну.
— Снежана…
— Что?
— Ты закончила? Нам пора к Василисе. Со своим бывшим одноклассником ты могла бы и потом поболтать.
— Что… Артём, ты серьезно? Это лечащий врач Василисы.
— И что? Мне тоже с ним так любезничать?
— Любезничать? Да я просто… просто была с ним вежлива! И это не твое дело. Прекрати, Артём. Сейчас не время для сцен ревности, на которую ты не имеешь никакого права. Пойдемте наверх! Лера, идем.
Вот так. Взяла и поставила на место.
Отшила.
Она поняла, что я ревную ее.
Что меня бесит, когда рядом с ней крутятся какие-то левые мужики.
И им похрен, что эта женщина — мать троих детей.
От этого она не стала менее привлекательной.
Она поняла и разозлилась.
Я видел искры в глазах.
Но это хорошо.
Злость — это чувство.
Ненависть — тоже чувство.
Только равнодушие не чувство. Когда чувств нет — ничего нет.
А я отчаянно надеюсь, что у моей Снежки что-то еще ко мне осталось.
Я налажал. Облажался. Мне теперь эту вину искупать вечность.
Каждый день я встаю с мыслью, что этот день — еще один из череды тех, в которых нет моей семьи.
Это черные. Постылые дни.
И я молил высшие силы.
Да-да. Я дошел до ручки. Я молил о том, чтобы судьба дала нам второй шанс.
Но разве я знал, что получу шанс вернуть свою семью вот так?!
Когда наша старшая дочь на больничной койке.
Доведенная до предела той, по чьей вине наша семья разрушена.
Злая ирония судьбы. Не иначе.
А я виноват, недосмотрел, упустил, я думал, что всё у меня под контролем.
Ведь Снежа доверила мне старшую дочь.
Ей было больно отпускать Василиску, и это понятно.
Но ради ее спортивной карьеры она пожертвовала своими чувствами.
Она отпустила ее скрепя сердце, а я не смог защитить собственную дочь…
И теперь я боюсь одного.
Что этого мне Снежка не простит.
И я сам никогда себя не прощу.
— Я возьму Игорька.
Поворачиваюсь к сыну, чтобы достать из люльки, тяну к нему руки, но этот маленький проказник ясно дает понять, что не хочет, чтобы его брал я — морщит личико и дергает ручками и ножками.
— Ты чего, пацан? Это же я, твой папка…
Достаю его из люльки в надежде, что так он станет спокойнее.
Но куда там…
Еще чуть-чуть — и начнет вопить на весь больничный коридор.
— Дай я сама. Он не знает твоих рук.
Снежана берет ребенка, который тут же успокаивается в ее руках.
А у меня от нее слов мороз по коже.
Неприятно.
Но честно.
Он не знает меня. Он не видит меня.
Я за пределами его жизни.
Это чертовски неправильно!
Я должен вернуть их всех!
Встречаюсь с взглядом Снежки. Ее глаза полны упрека.
А еще я вижу гнев, спрятанный за маской сдержанности, которую она надела при детях. Снежка — отличная мать. Она никогда не будет устраивать разборки при них. Они для нее в принципе всегда были в приоритете.
В какой-то момент я даже почувствовал, что она в них растворилась.
В материнстве, в заботах, в поддержке Васиной карьеры.
И я не то чтобы ощутил себя лишним, я словно бы терял свою Снежку.
Мы начали жить вместе, и нам хватало друг друга.
Мы были счастливы.
Потом родилась Василиса.
Отцовство я осознал не сразу, это вообще не в природе мужчин.
Мне надо было привыкнуть.
Это потом пришли нежность и всепоглощающая любовь отца к дочери.
Когда ты за нее всё готов отдать.
Потом Лерка, снова девочка.
И мы тоже были счастливы…
Только я, наверное, не ценил, не до конца понимал, как мне повезло.
Мне стало не хватать жены, я приходил домой, уставший с работы.
Мне, может, хотелось ее внимания, но она уставала с детьми и от быта.
Но даже не это стало катализатором того, что я стал отдаляться и смотреть по сторонам. Да, это не делает мне чести.
Просто я уже потом анализировал.
Мне казалось тогда, что у нас в доме правит бабье царство.
Три женщины и я — один-единственный на всех мужик.
В какой-то момент от меня стали ускользать темы их разговоров, интересы.
Все эти женские секретики, игры, хобби.
Но я любил жену, об измене даже не помышлял, упаси боже.
Каких-то перемен я хотел, встряхнуть нас, что ли?
Тогда я попросил у Снежки:
— Роди мне сына.
Пацан! Вот что всё изменит! Перераспределит баланс сил!
Я был идиотом.
Теперь я это понимаю.
Я должен был работать с тем, что есть, а не цепляться за то, что может еще не случиться. Я сам отдалился от них, моих девочек. Сам всё испортил.
А потом появилась она. Аделина.
Красивая, яркая, с цепким взглядом и пухлыми губами.
Нет, сначала она меня даже раздражала.
Вроде как слишком броская и молодая для тренера.
У нее точно на уме спорт?
Она точно будет полноценно отдаваться детям и тренировкам?
Я стал приглядываться к ней, она это неверно истолковала.
Стала делать намеки. Прямее некуда.
Я сначала охренел. Потом что-то в башку ударило.
Значит, я еще котируюсь? Не совсем списанный со счетов?
На меня молодые девушки заглядываются?
Польстило.
Болван.
Повелся на смазливую мордашку, как сопливый пацан.
Где мозги были? Ясно где. Ниже пояса.
Я был уверен, что этот флирт никуда не приведет.
Но мне нравилась острота, будто вкус жизни вернулся.
Мужиком себя почувствовал тогда. Ожил.
Была семья — тихая гавань, любимая жена и дети.
И была Аделина — с ее намеками, томными взглядами, восхищенными вздохами. Она умела сделать комплимент.
— Ой, Артём Андреевич, вы так вовлечены в жизнь дочери. Это такая редкость. Возите девочку на тренировки. Достойно! Кстати, вы же знаете, что здесь Василисе негде развернуться? Понимаете… она же может стать олимпийской чемпионкой… Талантливая девочка, есть все задатки… Но здесь… вы же понимаете? Не тот уровень…
Я не понимал.
Не понимал, что не так с уровнем нашей спортивной подготовки.
Но Аделина филигранно провела работу, и прежде всего с Василисой.
Та тренершу боготворила.
— Меня та-а-ак понимает Аделина, папа, представляешь? Она как психолог. Такая умная… Я ей всё могу рассказать. Знаешь, она сказала, что я уникальная фигуристка. Одна на миллион, прикинь? Не думаю, что она так всем говорит. Пап, неужели я такая?