Блаженная Мэри (ЛП)
БЛАЖЕННАЯ МЭРИ
СТИВЕН ВОЛК
«Желаю я, чтобы этому безумию и всем подобным безумиям не было места нигде, кроме как в музее историка и антиквара».
—Преподобный Уильям Робертс, «Религия Темных веков» (1852)
Мам ушла. Мам повсюду. В плохо пригнанных кухонных дверях, которые вот-вот отвалятся, хотя хватило бы и отвертки. В плите, покрытой застывшими брызгами овощей и картошки, вываренной в ничто. Но им так нравилось, тому поколению. Послевоенному. Бригаде «сделай-сам-и-почини». Вот же дерьмо, думает он. Старые вещи стариков. Хлам, за который они цепляются.
— Я чувствую себя здесь не в своей тарелке, — говорит она, оглядывая развалины жизни, словно стоя на месте бомбежки.
— Привыкнешь, — говорит он. — А как, по-твоему, чувствую себя я? Я же англичанин.
Ее мать никогда не была скопидомкой, поэтому здесь обнаружилась и вполне приличная мебель, послевоенная и реплики, главное - все совершенно бесплатно, по наследству, как и этот дом, новых покупать не нужно. Ведь не обязательно жить только напоказ, главное — чтобы можно было жить. Сбежать от Лондона, как они и обсуждали. Легкая неотесанность добавляет шарма, уверяет он себя, почти убедительно.
— Первый день в начальной школе, — говорит она, поднимая фотографию в рамке. — Глянь на эти коленки.
Как только они приехали, он распахнул окна, чтобы проветрить помещение, но теперь хочет включить отопление и чувствует непреодолимое самодовольство, когда запальник зажигается с первого раза. Он не привык к таким мужским достижениям и говорит об этом. Она говорит: «Я знаю».
Он берет экземпляр Radio Times , купленный, когда они заправлялись под Ньюпортом. Беглый взгляд на страницу от 24 декабря сообщает ему, что вечером они могут насладиться Рождественской мессой из Илийского собора в исполнении хора Королевского колледжа, а в 7:30 — программой Это Клифф Ричард с участием звезд Оливии Ньютон-Джон, Лаби Сиффре и The Flirtations.
— Пошли в паб, — говорит он.
Выйдя из дома, он чувствует запах земли в воздухе. Сырости. Остроты. Он почти любит его, но сигарету он любит больше. Единственный паб в городке называется «Хендре», и до него всю дорогу под горку. Раньше дорога занимала пять минут, когда она была в младших классах. Он говорит, что удивлен, что у нее не икры, как у столба в регби.
— Это тебя возбуждает, да?
— Может быть.
Он удивляется, когда она замедляет шаг, когда паб возникает в поле зрения.
— А вдруг я увижу кого-нибудь знакомого?
— Не увидишь. Ты семь лет отсутствовала.
— Некоторые завсегдатаи ходят сюда семьдесят лет.
— Тогда тебя ждет восторженный прием. Странник, вернувшийся с моря.
— Нет, не ждет.
— Да ладно, что худшее может случиться? Пинта дерьмового шэнди?
— Я не пью, помнишь?
Как будто он мог забыть — с этой торчащей перед ней выпуклостью в восемь с половиной месяцев. Дата родов нависла. Сразу на осмотр, как только вернутся. Весь смысл отпуска. Последний глоток свободы. Последние несколько дней жизни без сопляков. Он хочет наслаждаться каждой секундой. Хочет, чтобы она наслаждалась каждой секундой, это куда важнее.
В углу не было арфистки. Вместо этого они получили музыкальный автомат, играющий 'Coz I Luv You' группы Slade. В баре не было людно. Среди коричневых костюмов, вельветовых пиджаков и блейзеров он различает немногочисленных уэльских шахтеров, или бывших шахтеров, как он подозревает. Их избитые кости и подорванное здоровье заставляют его чувствовать вину за свою собственную жизнь, полную свежего воздуха и накладных на поверхности.
На стене за стойкой висит флаг с красным драконом. Он гадает, не сигнал ли это националистического рвения. ИРА в новостях. Беспорядки в Ольстере. Резиновые пули. Бритты, вон. Ранее в этом году троих отдыхающих солдат заманили в паб и застрелили. Он думает о том, как бы на него посмотрели, зайди он в белфастский бар. Но валлийцы апатичны. Больше интересуются пением и регби. Он запихивает свои предрассудки обратно в коробку, но, честно говоря, считает себя едва ли захватчиком. Едва ли чужим. Не выглядит как чужой и не говорит как чужой. Кого он обманывает?
Он по-дружески заказывает две порции и чипсы. Чувствуя себя заметным, как только открывает рот. — О, и двадцать «Бенсон энд Хеджес», пожалуйста. Спс.
— Диолх, — говорит хозяин. И добавляет подчеркнуто: — Спасибо.
Он зигзагами пробирается к столику, где сидит его жена, ловя взгляды, ее оглядывающие. Парочка длинноволосых, несколько усов в стиле Джейсона Кинга, но большинство выглядят так, будто никогда не видели клеш, не говоря уже о джинсовых комбинезонах. Не говоря уже о сильно беременной женщине в джинсовом комбинезоне в пабе.
Он, конечно, знает причину ее нервозности из-за возвращения. Она уехала под тучей, но ей нужно было пережить это, если они питали хоть какую-то надежду выстроить здесь будущее. Проводить время в этом месте, вдали от суеты большого города, когда только могли. С ребенком на буксире. Может, с двумя. Кто знает?
Пакетик с чипсами пуст, и его пивная кружка тоже, когда в ночном воздухе раздается гул веселья. Он гадает, почему пьяницы громят снаружи, когда внутри полно места. Он слышит звук, похожий на стук двух палок, затем музыку аккордеона, которая порождает гул ожидания. Носы прижимаются к окну. Хозяин запирает дверь паба на засов. Раздается одобрительный крик. Кулаки стучат по столу в ритм. Ожидание.
— Началось, — говорит она, ее глаза странно пустеют и фокусируются на мокрой подставке для пива, пока она допивает свой биттер-лемон. Голос снаружи — дрожащий тенор, типичный для Айстедводов:
Вел дима ни’н дуад
Гифейльонь динивад
И овын ам геннад
И овын ам геннад
И овын ам геннад и гани!
Он приподнимает брови.
— Представляешь, что происходит?
— Немного безумия, — говорит она.
— Немного тарабарщины, скорее.
Он вздрагивает и чуть не вскакивает с места, услышав шуршание у окна. Видит, как старомодная метла царапает стекло. Его неловкость встречает каскад смеха.
— Что это было?
— Традиция, — бормочет она.
Громкий стук обрушивается на дверь, и он вспоминает, что это канун Рождества, когда процветает всякое дурачество, как и на Новый год. Мистерии. Мамминг. Святой Георгий против Дьявола, а Святой Николай спасает положение. Что он припоминает из своего детства, давным-давно. Но эти выкрики снаружи, которым вторят ответы изнутри, звучат на валлийском, и он не понимает ни черта.
— Что они говорят?
— Не спрашивай меня. Перед тобой провалившая валлийский на обычном уровне.
Вскоре ответные речитативы заканчиваются, двери паба распахиваются, и врываются ряженые, с цветными лентами и розетками на одежде, все в макинтошах из габардина и кепках, предводитель с шарфом на поясе, размахивает хлыстом перед посетителями с угрожающей театральностью. За ним следует игрок на гармони, выводящий кочевую «Sosban Fach» . За ним — неистовый, если не безумный, дуэт: один с фальшивым клювообразным носом, который несет щипцы, жадно щелкающие, другой одет как женщина с косичками и шалью, с накладной грудью и метлой из прутьев, которая скребет пол, прежде чем ее суют людям в лицо, к восторженному хихиканью завсегдатаев. Лица всех пришельцев скрыты под гримом — белым, коричневым и черным.
Он смотрит на жену, но она не встречает его взгляд, потому что затем появляется нечто с лошадиной головой, ведомое человеком в цилиндре, который дергает повод, прикрепленный к ее уздечке. Из темноты она ржет и трясется, эта большая лошадиная голова на шесте, выкрашенная в белый, костяной белый. Сзади к ней прикреплена белая простыня, которая ниспадает, укрывая человека под ней, который управляет головой. Он это знает. Он знает, что это человек, а не лошадь. Не нечто, даже когда свет ловит крышки от пивных бутылок, служащие ей подвижными глазами, это — парень, окутанный белым полотном, мужик с развевающейся гривой из цветных лент и венком из остролиста и плюща. Он это знает. Снабженный пастью, которая может открываться и закрываться, как у марионетки.