Муля, не нервируй… Книга 3 (СИ)

Я как раз попал в самую гущу событий.
— Муля! Заходи, садись, — практически за руки затянула меня за стол Ложкина, — мы тут с дедом тебе тоже гостинцев привезли.
И мне были вручены банка вишнёвого варенья и что-то серое, мохнатое и слегка воняющее не пойми чем.
— Ух ты! Спасибо! — искренне поблагодарил я их, с изумлением рассматривая второй подарок.
Варвара разулыбалась, а Печкин крякнул с довольным видом.
  
Но потом я таки не удержался и спросил, глядя на это:
— А это что такое?
В общем, оказалось, что они привезли мне пояс из собачьей шерсти от радикулита.
— Серафима Кузьминична, сестра Пётра Кузьмича, вязала, — похвалила новоявленную родственницу Ложкина, — ох, и хорошо она вяжет. Такая мастерица. На все руки! И на спицах, и крючком, и на коклюшках.
Что такое «на коклюшках» я представлял слабо, но переспрашивать не стал. А то получил бы лекцию на весь вечер.
— А я бы и себе носки у неё из собачьей шерсти заказала, — мечтательно протянула Муза (в комнате Ложкиной и Печкина собрались все соседи, кроме, соответственно, злополучных Пантелеймоновых и Жасминова). — У меня после юности в балете так на погоду пальцы ног порой ломает, что мочи моей нету. Но вряд ли вы туда скоро поедете. Так что только помечтать мне и остаётся.
— Как не поедем, Муза? Скоро и поедем! — заверил её Печкин, — мы с Варварой Карповной решили насовсем туда перебираться.
Все ахнули.
— Как же так? — всплеснула руками Белла. — Это как же так-то?
И вот что интересно, раньше Ложкину в коммуналке все дружно ненавидели и боялись. А теперь, когда она вышла замуж и так изменилась, все даже полюбили её и теперь искренне запереживали и расстроились.
Такая мысль у меня мелькнула.
Как оказалось, я немножко ошибся. Совсем чуточку.
— Да вот, — с важным видом крякнул Печкин, — приехали, дом родительский открыли, по двору прошлись. В селе со всеми родичами и знакомцами встретились, посидели, повспоминали. На могилки родительские сходили, проведали. И такая, знаете ли, меня тоска обуяла! Время в Москву возвращаться подходит, а я ни в какую! Не хочу и всё. До слёз прямо…
— Да уж, Пётр Кузьмич переживал знатно, — подтвердила Ложкина-Печкина.
Она после того, как стала сперва сожительствовать, а потом и вышла замуж за Печкина, немного поправилась, округлилась и даже похорошела. Исчезло вечное угрюмо-брюзгливое выражение лица. Вместо серого плата и такой же невзрачной блёклой одежды, она стала носить нормальные бабские платья, которые нынче все советские женщины носят и в мир, и в пир. Эдакой весёленькой «дачной» расцветочки. А ещё Ложкина полюбила носить бусы. Где она их откапывала — для меня загадка. Но к каждому наряду у неё были новые бусы, вульгарные правда, с огромными бусинами, но были. Мы как-то с Беллой смеха ради насчитали у неё аж одиннадцать. И это она сменила всего за неделю. Причём все разные. Дешёвые, карикатурные, но разные.
— А Варвара Карповна и говорит, — он посмотрел на Ложкину с такой любовью, что она аж засветилась вся. — Говорит, а давай Пётр Кузьмич, мы здесь и останемся? Мы, мол, с тобой деревенские, к крестьянскому труду с детства привычные. Нам на старости лет грядках возиться только в радость будет. Я, говорит, парники разведу. Есть у меня мечта такая, арбузы попробовать в этом климате вырастить. И сад, говорит, хочу побольше. Наливки буду, говорит, делать и варенья.
Он опять посмотрел на супругу, словно ища подтверждения своих слов. А Ложкина с довольным видом кинула.
— А ты, мол, всегда козу хотел завести. Так я, говорит не против. Сама люблю свеженькое молочко, — в этом месте Печкин аж смачно сглотнул, видно, так он тоже любил козье молочко, что ой. — Дом родительский вполне хороший, крепкий. Только руки к нему надо. А то обветшает, поди, скоро. Там всего-то и поправить, что крышу пересмолить да дранкой перекрыть.
— И крыльцо поправить! — категорическим тоном сказала Ложкина.
— Да крыльцо — это ерунда, — хмыкнул Печкин, — за день управлюсь.
Ложкина согласно кивнула, и её лицо опять приняло безмятежный вид.
— И вот мы так и порешали, — скромно улыбнулся Печкин.
— Ой, мамочки, — пролепетала Белла.
— Да чего ты, — ласково сказал ей Печкин, — будете в гости приезжать. Летом как на дачу. Можно хоть в нас жить, хоть даже и у сестры. У той так вообще дом на два входа. Покойный муж для детей строил. А они вишь как, упорхнули…
— Да я не про то! — отмахнулась Белла.
— А про что? — спросил слегка уязвлённый Печкин.
— А что с комнатой твоей, Варвара, будет?
— Как что? — не дав Варваре ответить, пояснил Печкин, — обе комнаты, и моя, и Варвары Карповны, отойдут обратно государству. Молодым людям в стране жить негде, вон как мыкаются сердешные. А у нас две комнаты пустовать будут? Нет. Мы посоветовались и вот так решили.
Теперь уже и Муза охнула.
И я понял, когда Белла печально сказала:
— Но как же оно так теперь будет-то? Нам же непонятно кого могут прислать сюда жить.
Теперь уже все всё поняли.
Муза посмотрела на Ложкину и жалобно сказала:
— А, может, ещё на немножко останетесь? Тем более вон Петру Кузьмичу ещё до пенсии доработать в театре надо…
Печкин хмыкнул:
— А вот тут так вообще занятная история получается…
Ложкина и себе улыбнулась, а Печкин с важным видом продолжил:
— Там, на селе-то, новый клуб отстроили. Для молодёжи, значиться. А руководить ним и некому. Вот меня директором и позвали туда. Теперича хоть на старости лет побуду большим начальством, — с этими словами он приосанился.
— А зарплата даже побольше будет, чем в театре его, — удовлетворённо добавила Ложкина.
— Но как же так? — растерянно сказал Герасим.
— Ну, вот сами посудите, — степенно молвила Ложкина, — тут я ютюсь в комнатушке, где и кухня общая, и в сортир поутру еле очереди дождёшься, и со стиркой туго, вечно сушить негде.
Муза и Белла синхронно вздохнули: бытовые вопросы оставляли желать лучшего.
— А там я аж на четыре комнаты королевишна буду! — похвасталась Ложкина, — и женой начальника большого. На селе же директор клуба — это как министр туточки. Да со мной и жена главного бухгалтера, и жена председателя колхоза дружить сразу будут.
А Печкин опять с довольным видом закивал.
Я порадовался, что люди нашли себе место в жизни. Но вот кого сюда поселят — непонятно. Не зря, видно, та монументальная тётка про жильцов всё вынюхивала. Очевидно, есть у них чуйка.
— Но ведь скучно на селе жить вам будет, — в последний раз попыталась увещевать их Белла, — ну ладно ещё летом, грядки, то да сё. А зимой вы же от тоски совсем взвоете!
— Да что там взвоем, — отмахнулась Ложкина, — я и туточки только на рынок, да за керосином и ходила. А там, если совсем скучно будет, Пётр Кузьмич в клубе концерт какой-нибудь придумает.
— Я даже театр Глориозова к себе приглашу, на гастроли, — мечтательно улыбнулся и подмигнул нам Печкин.
А в театре Глориозова шла очередная репетиция.
Я как раз решил заглянуть, чтобы повидаться с Фаиной Георгиевной (при всём моём к ней уважении, человек она творческий и увлекающийся, так что контроль над нею был нужен жёсткий). А заодно и за Печкина хотел по поводу его увольнения словечко замолвить, ведь не чужими же людьми стали, особенно в последнее время (кстати, подарок их, из собачьей шерсти, Дуся экспроприировала. Сказала, что мне такой носить рано ещё, а вот ей в самый раз будет. Я только облегчённо вздохнул).
На сцене метались растерянные актёры, все в каких-то рваных комбинезонах, некоторые с граблями и вёдрами в руках. Один из них изображал трактор. Так я понял по тому, что на него была надета картонная картинка с рисунком трактора, и он периодически воздевал руки к условному солнцу и с надрывом восклицал:
— Дыр-дыр-дыр!
Перед сценой суетился режиссёр. Я его не знал, но, судя по тому, как он чуть ли не выпрыгивал каждый раз на сцену — это был режиссёр-новатор, явно из нового поколения режиссёров.