Жизнь в белых перчатках

Ну какого мужчину можно изменить таким образом? Уж точно не ее отца. Не Олега. И не ее мужа.
Выдумки все это.
Ведь самое главное — это дети, правда? Ничто не сравнилось бы с любовью, которую они ей давали, и любовью, которую она могла давать им. Грейс чувствовала связь с Альби, пусть даже Ренье пытался оградить от нее сына. Их взаимная любовь неизменно прорывалась, когда они были вместе. И несмотря на лицемерие, которое Ренье проявлял по отношению к Каролине, Грейс втайне наслаждалась тем, что дочь принадлежит лишь ей.
  
По этой же причине она надеялась, что ее следующий — и последний — ребенок тоже будет девочкой. Грейс снова забеременела, в третий раз за два года. Две предыдущие беременности… ну, о них она просто не могла думать. В последнее время она отлично научилась запирать внутри себя неприятные мысли, иначе бы не выжила.
Взволнованная перспективой появления еще одного ребенка, Грейс стала вдруг ужасно суеверной и поклялась себе не говорить о нем никому до конца первого триместра беременности. К его завершению она чувствовала себя здоровой и полной сил. Как-то утром, пока дети смотрели телевизор, она сказала мужу за кофе с булочками:
— Ренье, у меня есть чудесная новость. Я опять беременна и уверена, что на этот раз все будет хорошо.
Муж милостиво улыбнулся, и Грейс стала гадать, не удостоится ли сейчас одного из тех редких комплиментов, о которых просила его два года назад. «Ты слишком сосредоточен на негативе, — говорила она тогда. — Мне нужно, чтобы ты доброжелательно держался со мной и с детьми. Чтобы ты хвалил нас, чтобы было видно, что ты любишь нас и гордишься нами. Раньше это у тебя отлично получалось».
И после этого он некоторое время осыпал ее комплиментами, но их постепенно становилось все меньше. В последний раз, когда он подарил ей ювелирную безделушку, она вернула ее с комментарием: «Я бы предпочла добрые слова». Ренье посмотрел на нее грустными глазами и сказал: «Красавица моя дорогая, пожалуйста, не заставляй меня быть тем, кем я не являюсь».
Сейчас, когда ее большая новость повисла между ними, Грейс выжидательно смотрела на мужа, подняв брови, а в груди у нее, как газировка, бурлила надежда.
— А я-то все думал, когда же ты мне скажешь, — проговорил Ренье.
— Ты знал? — удивленно спросила Грейс.
— Конечно, cherie. Ты всегда сияешь, но когда ждешь ребенка, сияние делается ярче.
Взгляд мужа еще на некоторое время задержался на ней, и она почувствовала, как его тепло будто согревает ей кожу. Потом он снова уткнулся в газету, а Грейс все сидела, ожидая чего-то еще, пока не велела себе не быть такой эгоистичной. Тогда она встала и пошла посмотреть, чем заняты Альби с Каролиной. Телевизор был выключен, и дети спорили, во что им играть дальше.
— Пусть мамочка решит! — воскликнула Каролина, едва заметив Грейс в дверном проеме и явно считая, что в таком случае получит преимущество.
Вспомнив, как ее собственные родители выбирали себе любимчиков, Грейс предложила бросить монетку. На этот раз повезло Альби с настольной игрой «Горки и лестницы». Грейс пообещала потом поиграть в Каролинину игру, они втроем уселись на полу и прекрасно провели следующий час — пусть и не в декорациях следующего фильма Хичкока, но для нее это прекрасный шанс изменить свою собственную жизнь. Она поклялась посвятить себя детям так же, как прежде посвящала сцене, а затем кино. Жена, мать, княгиня… все это были роли, даже если она не до конца поняла сценарий, когда взялась их исполнять.
Положив руку на живот, Грейс думала: «Останься тут. Обещаю сделать все, что в моих силах, чтобы тебя замечали и любили. И защищали. У тебя будет такая жизнь, какой никогда не было у меня. Я уже тебя люблю».
Пусть она знала, что срок еще слишком мал, но все равно могла бы поклясться: младенец у нее внутри взбрыкнул в ответ на ее слова. Она мысленно рассмеялась. Уже сейчас эта малютка идеально рассчитывает время.
  
Глава 36
 
 1976 год 
 
— Стихи? На Эдинбургском фестивале? — Грейс даже в голову не приходило, что подобное возможно.
— Я только что разговаривала с Джоном Кэрроллом, организатором литературных мероприятий, и он будет в восторге, если ты согласишься, — сказала Гвен.
Эти слова донеслись из телефонной трубки, будто молитва — торжественная, на латыни, как в былые времена. Грейс едва понимала, что происходит. Чтобы она — и вдруг читала со сцены стихи перед многотысячной аудиторией?
— Пегги Эшкрофт участвовала, — настаивала Гвен. — И Ральф Ричардсон.
И Грейс вдруг обнаружила, что почти круглосуточно думает о поэзии. Поэзия — это не съемки в кино. Это литература. Что может быть благопристойнее поэзии? И Пегги Эшкрофт! Грейс обожала многие ее работы, в том числе в недавнем чудесном сериале по Шекспиру «Война Роз», где она сыграла королеву Маргарет.
Грейс носила в себе тайную мысль о поэтических чтениях, будто бриллиант в кармашке, то и дело натыкаясь на обещание, скрытое в острых сверкающих гранях среди мягких слоев собственного сознания. Много раз она открывала рот, чтобы обсудить это с Ренье, но каждый раз заговаривала о чем-то другом еще до того, как слова вроде «поэзия», «театр» или «фестиваль» успевали слететь с ее уст. «Нет, — думала она, — помолчи. Не спрашивай».
Она не просила ничьего разрешения, когда тридцать лет назад поехала поступать в Академию. Просто подала заявление, прошла конкурс, а потом сообщила об этом родителям как о свершившемся факте. Да, в какой-то момент они дали согласие — а потом передумали, и такое не забывается. Но теперь-то, во имя всего святого, ей почти сорок семь лет! И речь идет о поэзии! В поэзии нет ничего рискованного или предосудительного. И в любом случае чтение стихов Ренье все равно непременно проспит, тут никаких сомнений. К тому же разве Грейс не обещала себе задуматься над тем, кто она теперь? Уже не Грейс Келли, хоть у нее и было ощущение, что именно та девушка, та личность — ее подлинная «визитная карточка», в куда в большей степени, чем ее светлость Грейс, княгиня Монако. И Джон Кэрролл хотел, чтобы в Эдинбургском фестивале участвовала именно Грейс Келли.
Не успев хорошенько обдумать, что дальше, она уже звонила Джону и щебетала в трубку «да», и «спасибо», и «разве не замечательно?», она ведь любит поэзию, действительно любит, и просто не может дождаться начала фестиваля.
Вот теперь действительно нужно было рассказать обо всем Ренье, и одна мысль об этом заставляла овсянку ворочаться у нее в животе. «Ты всегда можешь отыграть назад, — убеждала она себя. — Видит бог, у тебя это отлично получается». Она действительно преуспела в отговорках и оправданиях. Но Грейс Келли не оправдывалась. Грейс Келли обговаривала свой контракт с «Эм Джи Эм», добилась роли Джорджи Элджин в «Деревенской девушке». Да, взамен ей пришлось сыграть в «Зеленом огне». Всегда приходится что-то делать взамен.
И она по-прежнему ничего не говорила мужу. Пока что. Вместо этого она пачками заказывала книги у Джорджа Уитмена, чей парижский магазин «Шекспир и компания» был создан по образцу одноименного магазина Сильвии Бич и служил главным источником книг на английском языке во Франции. Вордсворт, Теннисон, Байрон, Бишоп, Каммингс, О’Хара (один из любимых поэтов дяди Джорджа), Энн Секстон (потому что Грейс чувствовала себя храброй)… По предложению Уитмена она присовокупила еще несколько томиков поэтессы по имени Майя Энджелоу.
Когда книги доставили, Грейс тайком отнесла их в свой кабинет. Первым делом она взгромоздила посылку на письменный стол, с удовлетворением услышав, как та увесисто стукнула по столешнице. Затем стальными ножницами разрезала толстый широкий скотч, чтобы раскрыть коробку, и глубоко вдохнула запахи чернил и свежеразрезанной бумаги. Сверху лежал сборник Энджелоу «Я знаю, отчего птица поет в клетке». Грейс взяла его и позволила упругим страницам развернуться веером под большим пальцем, дунув ей в лицо ветерком. Затем нашла стихотворение, давшее название всей книге. Много лет назад она прочла его и забыла. Дойдя до строки «Птица в клетке стоит на могиле мечты», Грейс чуть не задохнулась. Прикрыв рот ладонью, она дочитала до конца, ее глаза быстро пробежали по строчкам в поисках надежды, в поисках ответа. Однако ответа как такового не было, и ей вспомнился школьный урок, где речь шла о том, что поэзия несет в себе не легкость и успокоение, а глубину и узнаваемость. Их Грейс обнаружила в свободной птице Энджелоу, которая «дерзнула в небо взлететь».