Жизнь в белых перчатках

Ближе к полуночи они сидели на диване с Тиной Онассис и ее подругой Розалиндой Шанд, знакомой Грейс по Англии, втроем обсуждая телевизионную экскурсию, которую Жаклин Кеннеди провела по Белому дому. Хотя специальный выпуск и вышел в эфир несколько месяцев назад, он казался достаточно важным; чтобы до сих пор о нем говорить.
— Думаю, она справилась великолепно, — сказала Тина. — Ухитрилась быть просто женщиной, которая хвастается своим домом и рада гостям, хотя дом не какой-нибудь, а Белый и живет она в нем с Джоном Сердцеедом Кеннеди. Журналисты до сих пор не успокоятся.
  
— Все Кеннеди всегда отлично управлялись с прессой, — заметила Розалинда, которая, будучи несколькими годами старше Тины и Грейс, дебютировала в свете еще до войны. — Когда отец Джека был послом, то умудрился добиться всеобщей любви. Во всяком случае, на какое-то время. Пока по его политике не стало ясно, какой он змей.
— Ну, Роз, Англия вряд ли была райским садом, — с добродушным смехом попеняла ей Тина.
Грейс не хотелось, чтобы разговор свернул на политику военного времени, которую, как она успела понять, любили обсуждать в Европе. К тому же она немного знала Жаклин: несколько лет назад, когда та была женой сенатора, а сама Грейс — восходящей звездой кинематографа, они встречались в Нью-Йорке. Грейс было несколько неуютно в обществе Жаклин, которая все время казалась немного нервной. В то время она не понимала, почему эта красивая брюнетка словно постоянно произносит отрепетированные речи. Теперь-то это стало абсолютно ясно.
— Думаю, она старалась как могла, — сказала она Тине и Розалинде, — хоть и выглядела порой немножко бестолковой, как жизнерадостный щенок.
Розалинда фыркнула:
— Уверена, у нее не было вариантов. Ее папаша вынудил Кеннеди, готова деньги на это поставить.
— Ну, всем нам приходится совершать неприглядные поступки во имя доброго имени семей наших мужей, ведь так? — задумчиво протянула Тина, стрельнув глазами в сторону Ари.
— И наших собственных отцов, — добавила Розалинда, многозначительно кивнув Тине, отец которой был магнатом-судовладельцем вроде Аристотеля.
Тинино замужество скрепило союз двух этих могущественных мужчин.
— Ну да, — сказала Грейс, вдруг почувствовав себя неуютно, будто нечаянно выпустила пауков из банки. Ей захотелось вставить в беседу какую-нибудь более театральную реплику, о душевном состоянии Джеки, а не о том, что ту заставили или не заставили сделать. — Она сумела провернуть все это красиво, хоть и нервничала. Может, это заметила только я благодаря своей профессиональной подготовке.
— Думаю, большинство домохозяек смотрели не столько на нее, сколько на ее платье и макияж, — заметила Тина.
— А у кого она сейчас одевается? — полюбопытствовала Розалинда.
Грейс совершенно точно знала, кто из модельеров сделал первую леди Америки своей музой, но вовсе не собиралась сообщать об этом вслух. Она позволила Тине произнести имя Олега Кассини, после чего та с намеком устремила взгляд густо подведенных глаз на Грейс, которая надеялась, что ей удалось сохранить выражение лица загадочным, каку сфинкса.
Она сидела, откинувшись на спинку дивана, на подлокотник которого как раз в это мгновение опустился Ренье. Грейс резко выпрямилась и прижала ладонь к груди, а ее сердце испуганно зачастило.
— Я вовсе не собирался пугать тебя, дорогая, — усмехнулся муж. — Или ты встрепенулась от упоминания предмета твоей давней страсти?
— О боже… — обронила она, выравнивая дыхание и не смея что-то сказать об Олеге или о замечании Ренье, в котором явно слышалась насмешка.
«Актеры, евреи и модные кутюрье, — сказал как-то раз ей Келл, хотя сейчас она слышала у себя в голове эти слова, произнесенные голосом Ренье. — Такая разношерстная компания! Только посмотри, как далеко ты зашла».
— Мы разговаривали об экскурсии по Белому дому, которую устроила Жаклин Кеннеди, — пояснила Розалинда, живо включая Ренье в разговор.
— Ах да, жена и спасительница Джона Фицджеральда Кеннеди! — саркастично произнес Ренье, раскинув руки. — Всем известно, что у этого бедняги — брак по расчету. Он же все время сох по Мэрилин Монро, да, дорогая? Что за историю ты мне как-то раз рассказывала?
«Бедняга»? Грейс вдруг охватило желание выплеснуть содержимое своего бокала в лицо Ренье. Вот бы резко реагировать на неприятные высказывания в жизни было так же легко, как в кино! Ей бы хотелось получить удовольствие от тех пощечин, которые она давала на экране Кларку Гейблу и Уильяму Холдену.
Но, как обычно, винить за комментарий Ренье Грейс могла только себя: это она рассказала ему историю, которую с тех пор была вынуждена неоднократно повторять. Каждый раз, когда Ренье упоминал ее, Грейс хотелось что-то в ней смягчить, развернуть другим боком. Сегодня вечером с нее было довольно, и она холодно бросила:
— Почему бы тебе не рассказать ее самому, дорогой?
Явно не обратив внимания на ее тон и довольный тем, что мужья остальных двух женщин тоже присоединились к их компании, расширив аудиторию, Ренье улыбнулся:
— Ну, Джон, еще будучи сенатором, лежал в больнице после операции на спине, а Грейс, будучи Грейс, написала Жаклин, как она сочувствует ее мужу, и спросила, не может ли чем-то помочь. — Он сделал паузу, определенно чтобы насладиться выражением жадного внимания на лицах Тины и Розалинды. — А Жаклин пригласила ее навестить Джона, вроде бы в шутку, потому что он вечно жаловался на невзрачность больничных медсестер, и Жаклин подумала: что он скажет, если, надев медицинскую униформу, к нему явится Грейс Келли?
Он хохотнул и продолжил:
— Итак, Грейс надевает белый халат своей подруги и отправляется в больницу навестить Джона, а Жаклин очень тепло принимает такую идею. И что же видит Грейс, когда приходит в отдельную палату Джона? Что на потолке над его кроватью висит плакат с мисс Монро в натуральную величину!
Ренье разразился знакомым удовлетворенным смехом, и Грейс понимала, что сейчас, смеясь, он сбрасывает часть накопившегося за вечер напряжения. Ари и муж Розалинды Брюс присоединились к нему, пока Розалинда с невозмутимым лицом потягивала свой напиток, а Тина смотрела на Грейс широко раскрытыми глазами, в которых читалась насмешка. «Ну а чего нам было ожидать, cherie? — взглядом ответила подруге Грейс. — Я знаю».
— И что же он сказал, — поинтересовался у нее Ари, — когда увидел вас?
— Ничего, — ответила Грейс, стараясь говорить легким тоном. — Его так накачали успокоительными, что он не мог даже толком открыть глаза.
Но Ренье, Аристотель и Брюс так хохотали, что вряд ли услышали ее ответ.
В машине на обратном пути во дворец Грейс молча смотрела в окно, почти ничего не говоря мужу, пересказывавшему беседы, которые вел во время вечеринки, и наконец добрался до своего триумфального исполнения истории про Джона Кеннеди и Мэрилин. Когда Грейс ответила на это лишь мимолетной улыбкой и словами: «Да, здорово», Ренье на минуту примолк. Она чувствовала, как атмосфера в автомобиле сгущается, а температура стремительно падает. «Не обращай внимания, — уговаривала она про себя мужа. — Пожалуйста, просто ничего не говори об этом, и все».
— Я так понимаю, ты думаешь, что рассказала бы лучше?! — рявкнул Ренье.
— Конечно, нет, — ответила Грейс — чересчур быстро, чересчур раздраженно.
Что-то менять теперь было поздно, ее укрепления рухнули. Ей хотелось всего лишь прекратить разговор, но она слишком устала — и слишком злилась, да, — чтобы включить свою обычную улыбку и успокаивающий тон.
— Такое впечатление, — процедил ее муж, — что ты специально меня подставила, когда попросила рассказать эту историю, а потом даже не засмеялась, когда я добрался до кульминационного момента.
  
— Потому что я вообще не считаю, что у этой истории есть кульминационный момент. Это ведь не анекдот, Ренье. — Эти слова вырвались прежде, чем Грейс успела остановить себя, — Я думала, ты отлично это понял, когда я рассказала тебе ее в первый раз. — Она не сомневалась, что так и есть. Разве он не назвал Кеннеди беднягой?