Жизнь в белых перчатках
— Вы произвели на нас впечатление, мисс Келли. С нетерпением ждем вас на репетициях.
Грейс потребовалось все ее самообладание, чтобы не закричать: «Спасибо вам, спасибо! Это лучшая новость за весь день, за всю неделю, за весь год!»
Сбросив звонок, она немедленно позвонила дяде Джорджу и требовательно спросила:
— Что мы скажем маме с папой?
— Я как раз об этом думал, — отозвался он.
И, в точности как детектив из романов Агаты Кристи, разъяснил ей свой план: она будет жить в одной квартире со своей консервативной подругой из «Барбизона» Пруди Вайс, которую любит мать Грейс. Они поселятся в небольшом доме со строгим швейцаром — конечно, у дяди есть на примете подходящий — и с гостевой комнатой для членов семьи на случай, если тем захочется заехать и проверить, как у девушек обстоят дела с добродетелью.
Задыхаясь от тревоги и надежды, она объяснила все это родителям после семейного ужина дома, в Оушен-Сити, потому что именно в такой обстановке отец бывал спокойнее и великодушнее всего. «Но лучше тебе не встречаться с этим молодчиком Доном Ричардсоном», — тем не менее буркнул он. «Папа, — легким, небрежным тоном солгала Грейс, — я его месяцами не вижу. И если я что-нибудь поняла за лето, так это то, что буду слишком занята в театре, чтобы с кем-то там встречаться».
Мать скептически подняла бровь, но они с отцом разрешили Грейс поехать. По правде говоря, этим она была обязана Келлу. В июле тот снова выиграл соревнования в Хенли, и отец пребывал в прекрасном настроении, воспарив духом над всеми и вся. То, что не имело отношения к сыну и гребле, никак его не затрагивало, а потому побег Грейс в Нью-Йорк едва ли заслуживал большего, чем простое отцовское предупреждение:
Она еще даже не распаковала чемоданы в своей новой квартире на Шестьдесят шестой улице, когда Дон постучал в ее дверь, взял за руку и утащил в одно из их старых пристанищ. Поэтому первые ночи Грейс провела не в новой постели, а в давно знакомой. В то утро, когда она собиралась на первую репетицию, Дон застегнул на ней платье и смотрел с кровати, как она вставляет серьги, надевает очки и поворачивается к нему со словами:
— Как я выгляжу?
— Как будто собралась в «Блумингдейл», а не на работу.
Игнорируя раздражение, она игриво показала ему язык, подхватила сумочку и, поцеловав его в щеку, вышла в свежее сентябрьское утро. Она всегда знала, как одеться, и поэтому не позволила словам Дона посеять в ней сомнения. Но все же такое замечание из уст бывшего учителя подпортило ей настроение. Грейс знала о его недовольстве тем, что она так долго жила вне Нью-Йорка и, как он выразился, «выполняла папочкины приказы». Дон не мог принять то, что ей нужно родительское одобрение, и намеревался продолжать в том же духе. Он говорил: «Не понимаю, зачем ты так часто ездишь домой». И: «Ты востребованная модель, тебе даже не нужны их деньги, зачем тогда утруждаться?» А еще: «Чтобы стать настоящей актрисой, тебе придется отказаться от загородного клуба». На подобные замечания она отвечала пожатием плеч да порой твердым тоном напоминала: «Они — мои родители, Дон».
Однажды, когда Грейс это сказала, он поинтересовался:
— Ты когда-нибудь задумывалась, кем могла бы стать, будь у тебя другие родители?
— Зачем мне об этом задумываться? — спросила она, искренне шокированная. — Без них я не была бы мной. Со всем хорошим и плохим, что во мне есть.
Она увидела, как напряглось лицо Дона, когда он сжал зубы и покачал головой.
— До сих пор я не говорил тебе, но, считаю, ты должна об этом знать, — слишком напористо проговорил он. — Твой брат звонил мне и пригрозил, что изобьет меня веслом, если мы не прекратим встречаться.
— Зачем ты говоришь такие вещи? Келл не бандит.
Однако тихий голосок внутри (где же он обитал? в голове? в животе? в сердце?) прошептал: «Ты же знаешь, это может оказаться правдой».
— Можно вывезти парня из Филадельфии…
— Замолчи, Дон! — отрезала Грейс, разозлившись сильнее, чтобы заглушить этот голосок. — Ладно, ты не можешь смириться с моим успехом, но…
— Успехом? — засмеялся Дон. — Одна постановка на Бродвее, по-твоему, уже успех? Давай хотя бы дождемся рецензий, хорошо?
Тут Грейс схватила сумочку с ночными принадлежностями, выскочила из квартиры и захлопнула за собой дверь. «Подожди!» — воскликнул тоненький голосок внутри, но она все равно ушла.
В тот же вечер Дон позвонил, извинился, а через несколько дней, не получив от нее никаких известий, приехал в театр с коробкой ее любимых французских шоколадных конфет — запрещенный прием, конечно, ведь он был знаком с половиной труппы, и Грейс пришлось мило общаться с ним у всех на глазах. В тот же вечер он ухитрился напроситься в компанию, в которой она собиралась ужинать. Грейс пыталась этого избежать, но все равно каким-то образом оказалась в кабинке между Доном и секретаршей режиссера, краснощекой женщиной с облупившейся помадой по имени Ханна Симпсон. Грейс мужественно беседовала с ней на протяжении всего ужина, узнав все о ее детях-старшеклассниках, сыне и дочери, которые тоже хотели стать артистами, и престарелом отце с деменцией (тот, к вящему огорчению ее мужа, жил с ними в Квинсе). Отказываясь от вина, которое ей предлагали, она почувствовала чуть ли не отвращение, когда Дон зашептал ей на ухо:
— Мне правда очень жаль, Грейс, прости. Я уверен, отзывы будут великолепными. Ты теперь собираешься наказывать меня вечно?
Тогда она повернулась к нему и увидела на его лице ту же глупую влюбленность, что у всех тех парней, с которыми ей пришлось иметь дело, взрослея. А она-то думала, что Дон совсем другой! Но он был всего лишь старше и от этого почему-то казался еще более жалким. От того, чтобы отшатнуться от него или положить всему конец одной резкой фразой, ее удержало лишь слово, которое он использовал: «наказывать». Ведь именно так она думала о собственном отце и весной, и много-много раз в детстве: что он предпочитает наказывать ее молчанием. Разве сейчас она не поступала таким же образом с Доном? Пусть ей и не нравилось слушать, как критикуют ее родственников, но уподобляться им она тоже не собиралась. В конце концов, она затеяла всю эту историю с Нью-Йорком ради того, чтобы быть собой — настоящей Грейс Келли. Той Грейс, которую родители наконец-то смогут разглядеть, зауважать и полюбить.
Изогнув губы в извиняющейся улыбке, она под столом коснулась его руки и проговорила:
— Прости, что я в последнее время такая сумасшедшая. Просто я беспокоюсь из-за спектакля и… ну, в общем, немного не в себе.
Дон откликнулся с видимым облегчением:
— Очень тебя понимаю, ведь это такой большой прорыв. А нервничать нормально, это здоровая реакция. Но ты сыграешь великолепно, Грейс. Так же, как в округе Бакс. Даже лучше.
— Спасибо, Дон. Твои слова много для меня значат.
Так и было. Но это ничего не меняло.
Их маленький обмен любезностями удачно подвел к тому, что, когда Дон попытался увезти ее к себе на такси, она сказала:
— Не сегодня, Дон. Я ужасно вымоталась, мне нужно выспаться, иначе завтра я не смогу репетировать.
Потом ей пришлось отказать ему еще несколько раз, и он понял намек. Помогло и то, что, в последний раз явившись к ней без предупреждения, Дон увидел на почетном месте в центре обеденного стола вазу с великолепным букетом Амира. Урок был усвоен: связываться с коллегами по ремеслу рискованно. Тут нужна осторожность.
Хорошо, что ее театральная карьера пошла в гору, иначе Грейс куда сильнее разочаровалась бы. Но она находила совершенное и полное успокоение, выходя каждый вечер из метро на углу Сорок пятой и Бродвея, когда белые огни театров еще только загорались в осенних сумерках. Весь октябрь постановка по кусочкам собиралась воедино, пока Рэймонд Мэсси и Мэди Кристиане, которая играла ее мать, оживляли пьесу на сцене, где гуляли сквозняки. Это была самая большая сцена из всех, что видела Грейс, — и все они, актеры, словно понемногу подрастали и становились более статными, в точности как ей виделось в мечтах, — а ведь вначале, стоя на сцене, она казалась себе крохотной. Но пьеса обретала плоть и кровь, связи между ее персонажем и персонажами Рэймонда и Мэди устанавливались и крепли, декорации занимали свои места за ней и вокруг нее, и Грейс уже чудилось, что на сцене она становится больше.