Призрак, ложь и переплётный нож

Именно он, человек в плаще, нарушил паузу, не отрываясь от записей.
– Судя по обстоятельствам, вы последняя контактировала с местом проживания пропавшего Егора Штейна, – его голос был тише, чем у коллеги, но гораздо более опасным, обволакивающим. В нем звучала не просьба, а требование к отчетности. – Итак, когда вы видели его в последний раз?
Марта почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она зажала книгу еще крепче и непроизвольно подняла свободную руку в жесте, граничащем с капитуляцией.
  
– Я… Егора Штейна… вообще никогда не видела. Ни разу. Мы не были знакомы. Я приехала вчера из Москвы по его просьбе… То есть он пригласил меня помочь с реставрацией древнего фолианта…
– Вы специалист? – тут же, почти не глядя, вставил человек в плаще, быстро чиркая что-то карандашом в блокноте.
– Книжный реставратор. Работаю в Ленинке, – почему-то с жалобной гордостью добавила она. – Ну, в Российской государственной библиотеке…
– Я знаю, что такое Ленинка, – сухо прервал высокий полицейский, перекладывая паспорт из руки в руку. – Продолжайте.
– Что – продолжайте? – Марта сбилась. Она плохо соображала после знакомства с истеричным Кармелем и этой дышащей книгой.
– Итак, вы приехали… – терпеливо, но с нажимом повторил он.
– Да, я приехала вчера вечером, а здесь уже… никого не было. Мастерская разгромлена, все перевернуто. Сосед дал ключ и сказал, что хозяин пропал. Он не беспокоился, и я подумала, что ничего такого не случилось. Кроме того, что меня не встретили, и вообще…
Марта обиженно махнула рукой. Мужчина в плаще кивнул, карандаш быстро заскользил по бумаге. Он не выразил ни удивления, ни недоверия. Просто фиксировал.
– Понятно. И что вы делали в помещении в ночное время?
– Спала, – ответила Марта, и ее собственный голос показался ей чужим. – Мне некуда было идти, такси нет, отель не работает. Сосед сказал, что наверху есть комната.
Взгляд человека в плаще, наконец, оторвался от блокнота и уперся в нее глазами цвета мокрого асфальта.
– Значит, вы должны были слышать что-то подозрительное? – Он сделал небольшую, но очень весомую паузу, давая вопросу проникнуть внутрь, заставить вспомнить каждую тень. – Ночью. Или под утро. Необычные звуки. Шаги. Возможно, чьи-то голоса.
И в этот самый момент книга под мышкой у Марты… пошевелилась. Легкий, едва заметный спазм прошел по ее корешку, словно кто-то внутри вздохнул. Она замерла, леденея от ужаса. Сейчас они заметят и поинтересуются, что это за книга и почему она дышит.
– Кто-нибудь мог знать, что вы здесь ночуете? – спросил высокий полицейский, его взгляд скользнул по ее лицу и на мгновение задержался на книге, будто пытаясь понять, что же там такое неудобное она прячет.
– Вряд ли… – Марта почувствовала, как в ладонях снова проступает предательское тепло от переплета. Она изо всех сил старалась не смотреть вниз.
– Ладно. – Человек в плаще щелкнул автоматической ручкой, засунул блокнот во внутренний карман и выпрямился. – Настоятельно рекомендую пока не покидать Верже.
– И, по-хорошему, вам стоит остаться здесь, в мастерской.
– Здесь? – невольно вырвалось у Марты. – Но после всего, что случилось…
– Считайте это гражданской помощью следствию, – сухо произнес он, давая понять, что разговор окончен.
«Вот тебе и «на пару дней»…» – промелькнуло в голове у Марты, пока бессмысленно кивала, чувствуя, как стены уютного городка начинают неумолимо смыкаться вокруг нее.
Она стояла, застыв у порога, пока полицейские перетряхивали мастерскую. Один методично, с глухим стуком, выдвигал еще не перевернутые ящики, другой ворошил стопки старых журналов, будто надеялся найти между страниц спрятавшегося человека. Третий, тот самый в плаще, замер у разлитых чернил, внимательно изучая причудливые узоры засохших фиолетовых подтеков. Нашли мобильный Егора под кучей каких-то бумаг, Марте не показалось утром: он и в самом деле отдал последние силы, откликнувшись на ее звонок.
Через полчаса они уехали, забрав разбитый хозяйский ноутбук и разрядившийся телефон и оставив после себя запах дешевого одеколона, растоптанную пыль и еще больший, теперь уже официально разрешенный, бардак.
Марта осторожно вошла, стараясь не наступать на рассыпанные свинцовые литеры, блестевшие в полумраке серебряными жучками. Она замерла, давая глазам привыкнуть к сумеречному свету. Ботинок хрустнул чем-то хрупким – осколками стекла от разбитой лупы. Марта наклонилась, подбирая уцелевший обрезок сафьяна с изящным золотым тиснением, теперь навсегда испорченный въевшейся кляксой. Кожа была холодной и мертвой на ощупь.
– Ладно, – твердо сказала она пустому, залитому закатным светом помещению. – Давайте разбираться, что у нас здесь случилось.
В конце концов, кто-то осквернил святая святых – переплетную мастерскую. Сломали инструменты, испортили материалы. Для нее, Марты, это было личным оскорблением.
Она поставила жалобную книгу на верстак, подняла перевернутый пресс для тиснения, его свинцовая плита оставила вмятину на деревянном столе. Нет, этот стол теперь только под черновую работу… Взгляд упал на биговочную кость с роковой трещиной посередине. Дорогой кленовый инструмент, который кто-то раздавил, впопыхах и не заметив.
– Идиоты, – вырвалось у нее шепотом, полным боли. Она аккуратно положила его на полку с уцелевшими инструментами, хотя понимала – теперь это только музейный экспонат.
Марта потеряла счет времени, пока занималась тем, что знала лучше всего – наводила порядок в хаосе. Расчищала пространство. Подняла разбросанные книги в аккуратные стопки, сдвинула сломанный пресс к стене, сложила в коробку рассыпанные литеры, собрала обрывки кожи и подмела осколки стекла. Под верстаком она нашла уцелевший стул, поставила его прямо у единственного окна, где еще держался последний солнечный луч, и смахнула с поверхности пыль ладонью. Получилось подобие полевого рабочего места.
В куче обрезков у стены руки наткнулись на что-то твердое и холодное. Она отодвинула в сторону потрескавшийся кожаный переплет (позолота осыпалась под пальцами, как осенние листья) и увидела латунный блеск.
Это была вывеска – тяжелая, прохладная, покрытая паутиной мелких царапин, но буквы читались четко: «Э. ШТЕЙНЪ. ПЕРЕПЛЕТЪ И РЕСТАВРАЦІЯ». Оказывается, улица Эмиля Штейна была названа в честь хозяина переплетной мастерской. Как необычно и приятно. Марта улыбнулась, нежно протирая старую вывеску.
В углу, почти незаметная, притаилась гравировка кошки. Тончайшая работа – каждый волосок был прорезан так, что казалось, стоит повернуть пластину, и тень животного скользнет по стене.
– Сиамская… – прошептала Марта, вглядываясь в изящные черты.
Внезапное чувство голода воспринималось как досадная помеха. Марта вспомнила, что видела слева от входа небольшую кухню, и в самом деле нашла там буханку еще довольно свежего черного хлеба и банку сгущенки.
Как только вода в спасенном из завалов чайнике закипела, Марта наполнила кружку, сыпанула туда немного растворимого кофе и перенесла в мастерскую, где ее ждала жалобная книга Кармеля. Она осторожно взяла в руки потрепанную тетрадь. Переплет из дешевого коленкора, когда-то болотный, выцвел до грязно-зеленого цвета больничной стены. На обложке золотом, теперь потускневшим и потрескавшимся, значилось: «Жалобы и предложения». Корешок был перетянут грубой ниткой – видно, что его не раз чинили, и под пальцами ощущались неровные бугорки и шрамы от неаккуратного подклеивания.
Она открыла тетрадь не с начала, как делают обычные люди, а с середины – реставраторы знают, что старые страницы у корешка самые хрупкие и именно там начинается истинная история вещи.
  
Пальцы сразу почувствовали знакомую жесткость и шероховатость – это была та самая дешевая советская бумага 1980-х, плотная, серая, уже начинавшая крошиться по краям, как осенние листья. Местами страницы плотно схватились по краям, так, что просто пальцами не разделить. Книга пахла не просто пылью. В этом запахе угадывался горьковатый аромат кофейной гущи, сладковатый оттенок ванилина от давно съеденных пирогов и что-то еще – стойкий, въевшийся шлейф духов. Дешевых, с резким цветочным аккордом, запах ушедшей эпохи, приправленный тоской.