Призрак, ложь и переплётный нож

– Нет, пока только машина сломалась, – пояснил мужчина. – Но кто знает, что еще с Августом случится. Теперь-то все может быть.
– Но, может, кто-нибудь с личной машиной… – голос Марты стал тихим, почти умоляющим. Она и сама понимала тщетность просьбы. Кто поедет на ночь глядя за шестьсот километров в неизвестность? – Я заплачу, – последнее она добавила уже совсем неуверенно, с содроганием представляя, во сколько ей выльется такой спонтанный междугородний частный извоз. Явно аванса, который ей перевел Егор, не хватит. Придется отдавать все и, возможно, еще остаться должной.
  
Сосед красноречиво промолчал.
– Ну хоть отель у вас есть? – Марта сдалась. Переночует, а завтра, если Егор так и не объявится, вернется на автобусе обратно.
Сосед покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление.
– «Старый Верже» есть. На центральной. Но там сейчас не помогут.
– Почему? – в голосе Марты прозвучало уже откровенное отчаяние. – Он закрыт? На ремонте?
Она прищурилась и добавила не без издевки:
– Распустился?
– Регистрация только с восьми утра до полудня, – произнес мужчина с невозмутимой серьезностью, как будто сообщал о фундаментальном законе мироздания. – Правила такие. Анфиса вечером дверь не откроет. Ни за что. Никому. У нее ужин, сериалы, а потом сон. Принципиально. После шести – только по скорой или если полиция с ордером.
Марта уставилась на него в полном недоумении.
– Вы шутите? Это же… это же абсурд! Я заплачу вперед! Я доплачу! У меня паспорт с собой!
– Не в деньгах дело, – он снова покачал головой, и его обветренное лицо было абсолютно серьезным. – Правила. Она их не нарушает. В прошлом году туристы из Питера на машине ночью врезались в сугроб у райцентра. Так до утра в той машине и просидели – стучались, оборвали звонок, в окно светили фарами. Анфиса полицию вызвала, но сама не вышла.
Последняя надежда рухнула с тихим, почти неслышным звоном. Сумерки окончательно победили, окрасив небо в густой индиговый цвет. В воздухе повисла влажная, ледяная мгла. Марта почувствовала, как мелкая дрожь пробирается по спине – уже не только от страха, но и от навязчивого, пронизывающего холода.
Рыбак выдержал паузу, дав ей осознать всю безысходность положения, и снова протянул злополучный латунный ключ. На этот раз его жест был не просто предложением, а единственным кругом спасения в безбрежных волнах сгущающегося мрака.
– Дом есть. Ночью уже холодно. – Он сказал это просто, без эмоций, констатируя факт. – Егор вас наверняка ждал.
Именно эта последняя фраза – «вас ждал» – стала той соломинкой, за которую ухватилось ее измученное сознание. Да, это было странно, жутковато, пахло какой-то ловушкой. Но он пригласил ее сюда. И где-то там, внутри, наверняка тепло и, возможно, даже найдется какое-то объяснение.
Марта задержала дыхание, потом медленно, почти нехотя, выдохнула и протянула руку. Пальцы дрогнули, коснувшись гладкого металла ключа. Он был неожиданно тяжелым и холодным, как сама эта странная ночь.
– Спасибо, – прошептала она, сжимая его в ладони.
Мужчина лишь кивнул, развернулся и, подхватив свое ведро с рыбой, медленно зашагал прочь, растворившись в темноте переулка почти мгновенно, словно его и не было. Марта осталась одна на крыльце в подступающей ночи и гулкой, оглушительной тишине, нарушаемой лишь шелестом листьев.
Латунный ключ с глухим щелчком повернулся в замке. Дверь с тихим скрипом отворилась, впустив Марту в полную темноту и густой, насыщенный воздух мастерской.
В нос ударил привычный запах реставрации – сложный коктейль из пыли, старого клея, кожи и чего-то сладковато-подгоревшего, словно забытый на плите чай. Марта нащупала выключатель. Свет лампы под зеленым абажуром выхватил из мрака картину разгрома. Взгляд заметался по хаосу, медленно осознавая масштабы бедствия. Это был не творческий беспорядок, а следы отчаянной борьбы.
Повсюду, на столах и верстаках, вперемешку валялись обрезки дорогой кожи, линейки, мотки ниток. Книги со стеллажей громоздились грудами на полу, рядом распластался развернутый рулон итальянской сафьяновой кожи густо-вишневого цвета. На его нежнейшей поверхности красовался отпечаток грязной подошвы. Несколько «книжечек» из вскрытого хранилища сусального золота сжались в комок, а мельчайшие крупинки драгоценного металла блестели на полу, словно чьи-то растоптанные слезы.
– Егор? – тихо позвала Марта, и голос странно глухо отозвался в дальнем углу, тут же поглотился хаосом.
Она резко развернулась и почти выбежала обратно на улицу, на свежий ночной воздух, захлопнув дверь.
– Стойте! – крикнула она в стремительно темнеющее пространство. Голос сорвался на визгливую, испуганную ноту. – Вы… Сосед Егора! Стойте же!
Свет фонаря где-то вдали едва рассекал мрак, отбрасывая длинные, искаженные тени. Из темноты материализовалась высокая, сухопарая фигура.
– Чего раскричалась? – поинтересовался сосед голосом плоским, без единой нотки удивления или тревоги.
– Там… Там… Вверх дном, – выдохнула она, подбегая к нему. Сердце колотилось так, что слова вылетали прерывисто. – Как будто… громили все! Книги на полу, все перевернуто, испорчено! Где… Где Егор? Что случилось?
– Да говорю же, не знаю, девонька, – пожал сосед плечами с таким видом, будто она спрашивала про прогноз погоды. – Видел его вчера утром, тащил мешок с бумагой. Может, поехал куда на распустеху. У него это часто бывает. Правда, не на ночь глядя, но мало ли… Люди они такие.
– Но… вещи разбросаны, как будто там кто-то искал! – настаивала Марта, чувствуя, что от его ледяного спокойствия ее еще больше охватывает паника. – Нужно полицию вызвать! Это же явная кража или… или что похуже!
– Может, и искал, – согласился он с той же пугающей рассудительностью. – Тут и дети залезть могут из озорства, и кошки – мастера шкодить, все повыкидывать. К чему полицию-то звать? Шум поднимать? Разве это наше с тобой дело? Егор вернется – сам все увидит и объяснит. Он хозяин.
– Но я боюсь там ночевать! – выпалила Марта, и ее ужасало не только состояние мастерской, но и это странное, неестественное равнодушие соседа. Он даже не изъявил обыкновенного человеческого любопытства заглянуть за порог.
Мужчина медленно, с насмешливой усталостью повел на нее глазами.
– Так поднимись на второй этаж, в спальню. Дверь закрой на ключ, раз такая трусиха. Там тихо.
Он развернулся и снова зашагал прочь, его тень растворилась в темноте быстрее, чем Марта успела что-то возразить. Он оставил ее наедине с запертой дверью в разгромленную мастерскую, наступающей ночью и одним-единственным, пугающим выбором.
Словно во сне, она вернулась внутрь, щелкнула замком и, содрогаясь, поднялась по узкой деревянной лестнице, которая скрипела на каждом шагу, будто жалуясь кому-то невидимому на незваную гостью. Наверху оказался небольшой коридорчик с единственной дверью, ведущей в спальню.
Комната была простой и аскетичной: низкий потолок со стропилами, старый комод с отваливающейся фурнитурой, у окна – кровать с медной спинкой, холодной на ощупь. На подоконнике стояла банка с высохшими полевыми цветами, их лепестки давно превратились в горстку пыли, напоминающую прах. Из окна открывался вид на темные крыши и кусочек то ли реки, то ли озера, отливающий в сумерках тусклым, мертвенным серебром. Холодный свет луны лег на пол косым, неестественно белым прямоугольником
Марта положила в угол рюкзак, не раздеваясь, прилегла на кровать, и сон пришёл к ней сразу, но рывками, клочками сновидений, в которых переплетная мастерская внизу была полна безмолвно скользящих теней, а каждая книга на полу шевелила страницами, словно кошачьими усами, пытаясь что-то беззвучно сказать.
   
Глава 2. Плач жалобной книги
 
Солнце просочилось в комнату сквозь тонкие занавески, и Марта проснулась от ощущения, будто ее окутали теплой золотой ватой. Лучи плясали на стене, отбрасывая кружевные тени от ветвей старой яблони во дворе. Чуть терпкий, свежий запах далекой реки врывался в открытое окно, перемешиваясь с ароматом нагретого за утро дерева и воска. Казалось, сам воздух звенел от утренней тишины.