Призрак, ложь и переплётный нож
– Господи… Март, да ты в золотой жиле сидишь! – выдохнула она, наконец войдя и медленно поворачиваясь на пятках. – Это же… Это же целый музей! Латунный пресс Шмидта? Да он же антиквариат! И это что, ручной тиснильный станок? И книги… – Она потянулась к стопке на полке, но остановилась в сантиметре, не дотрагиваясь, соблюдая профессиональную дистанцию. – Это же довоенные издания. По ним учиться можно. А это кто? – Она умиленно протянула руку к Рыжему, который, потягиваясь, решил все-таки выйти из-под стола. – Киска! Здравствуй, киска!
Кот равнодушно обошел ее руку и ткнулся мордой в пустую миску. Все эти сюсюканья на него явно не действовали.
– Так. Чемодан разберем чуть позже, я накидала всякого, что под руку подвернулось. – Рита уселась на табурет, подперев подбородок. – Твоя мама еще что-то там в пакете передала, посмотришь. Сейчас рассказывай сначала. Что с Егором?
– Да не знаю я. Кофе будешь?
– Обязательно. Я тебе на всякий случай две коробки дрип-пакетов привезла. Знаю, ты такой любишь, когда лень варить. Один – Руанда, написано: с нотами изюма, грейпфрута и листа смородины. Второй – Бразилия, обещают вкус арахиса, пудры какао и цедры лимона. Надеюсь, угадала.
Марта улыбнулась:
– Я тебя готова задушить в объятиях. Второй день пью только растворимый, который в доме твоего Егора нашла, а ближайшая кафешка все закрыта и закрыта.
– Иди ставь чайник, – довольно потянулась Рита. – И, как уже говорила, давай сначала.
Марта принесла две вкусно пахнущие молотым кофе чашки и терпеливо повторила все, что уже рассказывала Рите по телефону.
– Вот же блин, – подруга покачала головой, задумчиво вертя в ладонях маленькую ложечку. – Я говорила, что Егор и в универе немного не от мира сего казался. Мы с ним не то, чтобы дружили, но… Как-то случились по одну сторону баррикады в «скотчевой войне».
Марта скептически хмыкнула:
– В какой войне?
– Со скотчем. Тем самым, канцелярским. – Рита поморщилась, будто от вкуса лимона. – Помнишь, была у нас на курсе эта жуткая мода – «укреплять» им корешки старых диссертаций в библиотеке? Бррр. Так вот, мы с Егором организовали что-то вроде партизанского движения. Он в лаборатории колдовал над щадящим раствором для снятия этой липкой гадости, а я, как более общительная, ходила по читальным залам и проводила «ликбезы» для библиотекарей и студентов, раздавала памятки. Нас даже к декану вызывали, говорили, что мы подрываем устои и мешаем людям «спасать книги». А Егор встал – весь бледный, трясется. И говорит: «Это не спасение, а медленное убийство. Я не буду на преступление молча смотреть».
Она замолчала, глядя на темное окно, будто искала в его отражении того самого юного фанатика.
– Когда дело касалось принципов, его было не сломить. Мог ночами сидеть и бесплатно чинить книги из библиотеки, которые кто-то «спас» скотчем. – Рита выдохнула, возвращаясь в настоящее. – Уехал сразу после диплома, хотя вполне мог бы остаться в аспирантуре. Ему предлагали. И в Эрмитаж звали. Мы как-то с ним рядом во время одной практики оказались, разговорились, я спросила, куда он пойдет после универа. Он сказал, что у его отца есть в маленьком городе небольшая мастерская. С такой гордостью сообщил: семейное дело. Я тогда, конечно, не думала, – Рита с блеском в глазах обвела двумя руками пространство мастерской, – что это… вот ЭТО. Ну, какая-то переплетная мастерская, кому она нужна в маленьком городке-то? Вдали от музеев и библиотек. Но Егор уперся, только домой и никуда больше. Так и уехал.
Она сделала паузу, вспоминая.
– Мы перезванивались, редко, конечно. Но на свадьбу мою он приехал. Томик Бальмонта, прижизненное издание, подарил. Очень ценная, надо сказать, вещь. Откуда у него? Конечно, я не спрашивала. – Рита горько усмехнулась. – А неделю назад он вдруг очень взволнованный позвонил, просил срочно приехать. Извинялся бесконечно, но настаивал прямо бескомпромиссно. Сказал, что фолиант древний нашел, помощь нужна. Привезти он его не может, вообще не должен с места трогать… Странно, да? Но если знать Егора – он всегда выдержанный, спокойный, никогда бы просто так не побеспокоил. Ясно: что-то случилось. А у Ника температура поднялась, оставить его никак не могла. Ну, ты помнишь… Вот я и послала тебя. Думала, рукопись какая-нибудь XVI века завалялась, а у тебя отпуск. На недельку съездишь, поможешь коллеге, денег подзаработаешь… Ан нет. – Она развела руками, оглядывая загадочную мастерскую. – Попала в самый эпицентр. Прости уж.
– Он аванс заплатил, – напомнила Марта.
– Да уж, – вздохнула Рита. – Ладно, моя бабушка говорит: не фиг живого человека оплакивать. Пока полиция его поисками занимается, давай тебя с удобством здесь устроим… Нет, ну ты посмотри.
Она встала и подошла к стеллажам, где вперемешку лежали стопки книг. Ее пальцы, привыкшие к тонкой работе, бережно провели по корешкам.
– О, – Рита фыркнула, поднимая потрепанный том в картонном переплете. – «Агротехника подсолнечника», 1953 год. Надо же, у мамы такой же на даче таз с рассадой подпирает.
Следом обнаружился потрепанный сборник «Юности» за 1957 год, весь в закладках из газетных обрезков, и школьная «Война и мир» в трех томах, с вклеенной печатью библиотеки какого-то райцентра.
– Такие сейчас мешками выбрасывают, – пробормотала Рита. – А ведь у кого-то жизнь на них прошла. А это… – подруга протянула руку к жалобной книге.
– Не трогай! – торопливо сказала Марта. – Просто не трогай, я тебе потом расскажу.
– Что за тайны мадридского двора? – пожала Рита плечами. – Ну, ладно, как скажешь. О, смотри. «Моя жизнь в колхозе «Красный луч»». Тетрадка первая. «Я пошел на сенокос, а коса моя звенела громче всех». Почему-то все страницы после сороковой вырваны. Драма, не иначе. А это что? – Рита подняла с пола толстенную папку, перетянутую бельевой резинкой. – О, так это же… Да это же каталог выставки «Советское искусство» 1935 года! Его везде ищут, а он тут, под резинкой, с яичным пятном.
Девушки опомнились только, когда последняя стопка заняла свое место на полке, а пол наконец-то показался из-под бумажных завалов. За окном стояла уже густая, бархатная ночь, и в стекле отражались лишь они да уютный свет лампы.
Рита отошла к порогу, уперла руки в бока и окинула прибранное пространство довольным взглядом полководца, выигравшего битву.
– Ну вот. Теперь можно жить. – Она вдруг расхохоталась. – Марта, мы с тобой ненормальные. Я примчалась тебя «спасать», ты тут одна среди хаоса… И первое, что мы делаем – не вещи разбираем, не постель стелим, а на библиотеку накидываемся. Как маньячки-библиофилы.
Марта тоже не смогла сдержать улыбку, глядя на сияющее лицо подруги.
– Профдеформация…
– Это не деформация, это диагноз, – фыркнула Рита и зевнула – широко, самозабвенно, до хруста в челюсти.
Марта глянула на часы, висевшие над верстаком.
– Рит, да ты что! Полчетвертого ночи. Все, давай-ка спать. Завтра разберемся.
– А умыться тут хоть можно? – спросила Рита, снимая очки и смахивая с джинсов налет вековой пыли. – Я тебе, кстати, целый арсенал привезла. Шампуни, скрабы, маски…
– О да, – рассмеялась Марта. – С удобствами тут полный порядок. Егор знал в них толк. Душевая кабина навороченная, словно управление космическим полетом. Вода горячая есть, бойлер исправный. И шампунь я местный купила, попробуй…
Она тронула свои волосы.
– Очень мягкие. – И зачем-то добавила: – Его делает мама Ники. Из хмеля и мяты.
– Ну, слава богу, – с облегчением выдохнула Рита. – А то я уже готовилась к подвигу умывания из тазика. – Она подмигнула и потянулась за своим огромным рюкзаком. – Где тут у вас это все великолепие?
***
Марта проснулась на рассвете от непривычной тишины. Вдруг поняла, что впервые за эти несколько дней, которые она провела в Верже, ночью не шел дождь. И чего-то еще не было. Запаха. Того самого, обволакивающего ее две предыдущие ночи подряд: медь, воск и вишневая смола.
Пряно пахли хмельной мятой свежемытые волосы Риты – светлые локоны, раскинувшиеся по подушке, тянуло речной свежестью из приоткрытого окна. Это были приятные, мирные запахи, но все же… Чего-то не хватало. Той самой тревожной ноты, ставшей уже привычной.