Курсант. На Берлин 2 (СИ)

Я домой вернулся около трех ночи. Потом пришлось снова проверять на прочность свой организм. Карабкался вверх по стене, проклиная все на свете. При этом тихонечко бормотал себе под нос небезызвестную песню Владимира Семёновича. Вернее, пока ее еще не существует, но для меня она небезызвестная.
Песня про друга, который оказался вдруг и не друг, и не враг, а так… Мне она почему-то показалась уместной. Наверное из-за того, что этот чертов третий этаж дома фрау Книппер стал моим личным Эверестом. Типа, в горы тяни с собой, там поймешь, кто такой.
  
Только здесь больше речь о том, кто я такой. Осилю или нет. Справлюсь или сдамся. Потому как ползать по стенам, хочу сказать, почти то же самое по общему впечатлению, что подниматься в горы без какого-либо оборудования. Некий момент преодоления себя.
Да, школа с ее жестким подходом к физической подготовке несомненно сыграла очень большую роль. Если мне выпадет возможность снова оказаться в Советском Союзе, чего сильно не хотелось бы, Молодечному от всей души поклонюсь в пояс. Он намертво вбил в нас волю к победе над собой.
Именно благодаря Кривоносому у меня присутствовала уверенность — мы сможем. И я, и тело. Но вот с «я» было чуть сложнее. В башке то сидит не настоящий Алеша, там — человек, который за многие прожитые годы не планировал ни разу такие эксперименты проводить. И не мечтал об этом тоже ни разу. Даже в детстве. Никогда не хотел быть ни разведчиком, ни шпионом, ни тем более космонавтом.
Ну и еще слова песни, которая будет написаны через много лет, напоминали гипнотический аутотренинг. По ритму выходило, одна строчка — один рывок вверх.
В общем, справился. Хотя, скажу честно, в финской гостинице было легче. Там я разочек напрягся, по трубе поднялся вверх и осторожненько по бардюрчику двигался к окну. Легкая прогулка.
Это еще хорошо, что тело к нагрузкам приучено. Иначе утром я не то, чтоб ходить не смог, ползал бы с трудом. Сильное напряжение для мышц.
Но вот чисто по общему состоянию… Оно оставляло желать лучшего. Ужасно хотелось спать. К тому же, после ранения, полученного в процессе спасения фашистской задницы Мюллера, организм еще чувствовал себя нестабильно. Рана начала ныть.
Несмотря на сложности, если откинуть вопрос обратного возвращения в новое жилище, в общем я все равно был доволен тем, как прошла ночь. Мы, наконец, поговорили с Клячиным.
И да, насчет парней я поступил правильно, вмешавшись в ситуацию. Они даже не представляют, как им повезло.
Сначала мое появление произвело эффект… Нет, не разорвавшейся бомбы. Просто произвело эффект.
— Ты кто такой? — Карл продолжал бестолковиться, задавая один и тот же вопрос по третьему кругу.
Какой-то не очень сообразительный тип. А главное — неопределенный. Случись подобная ситуация в России-матушке, там еще после первого «Ты кто такой?» последовали бы либо мордобой, либо коллективное братание с предложением продолжить знакомство в более приятном месте, в компании горячительных напитков.
Эти же молодые фашистики бестолковились, топтались на месте и пытались выглядеть угрожающе. Ударная сила Гитлера в борьбе за власть… Умрёшь, конечно. Парочка гопников из какого-нибудь отдаленного района провинциального города и то поопаснее будет. Имею в виду, конечно, не советское время.
В общем, я почти сразу понял, как нужно действовать, чтоб избавиться от компании, но при этом лишить дядю Колю возможности поставить себе на крыло несколько звёздочек. «Сбитые самолеты» в лице штурмовиков — дело хорошее, но конкретно эти парни скорее похожи на бунтующих подростков, да и Клячин вовсе не покоритель неба.
Дождавшись третьего вопроса от Карла:«кто такой?», а заодно дав штурмовикам немного помариноваться в напряжённой атмосфере, я резко сорвался с места, подскочил к их лидеру, схватил его за грудки, сгреб ткань форменной рубашки, а затем подтянул его к себе так близко, что мы едва не касались кончиками носов друг друга.
— Ты что ж, сволочь, память друга тут ногами своими грязными топчешь⁈ А⁈ Порочишь его светлое имя! Ты иди прямо под окна гестапо встань. Там вспоминай, что и кто тебе рассказывал.
Карл натурально обалдел от внезапности происходящего. Он в одно мгновение забыл, что вообще-то, на минуточку, является членом серьезной организации. Впрочем, товарищи Карла обалдели не меньше. Видимо, не случалось в их жизни ситуаций, когда обычный паренек, одетый как простой горожанин, а значит, опасности не представляющий, ведет себя будто он сам — настоящий гестаповец.
Кстати, по-моему в первые секунды коллективного офигевания именно за сотрудника государственной тайной полиции меня и приняли. Слишком уж я был самоуверен, нагл и… хорош. Да, признаем, я реально был хорош в этой роли.
Двое товарищей Карла настолько сильно взбледнули, что даже полумрак не скрывал их испуга. Густав вообще резко подался назад, собираясь сорваться с места. Думаю, удержался только из-за того, что потом придётся объясняться с друзьями. Выглядеть трусом ему не хотелось.
— Тебе Альфред такую важную информацию доверил! Он тебя считал другом! Надёжным плечом! А ты! Ты что⁈ А мать его. А? Про мать забыл? Хочешь, чтоб к ней пришли с вопросами⁈
Я выплёвывал каждое слово прямо охреневшему Карлу в лицо. И при этом через секунду встряхивал бедолагу, продолжая крепко сжимать ткань одежды.
— Что? Я? Ты? Кто? — Штурмовик из-за моих действий разговаривал, выдавая звуки порциями. Ровно на каждое встряхивание у него приходилось одно высказывание.
— Не важно, кто я! Главное — кто ты! А кто ты, Карл? Сопливый мальчишка, который в темноте мусолит имя всеми нами уважаемого и любимого Альфреда, или — боец за правду? Верный солдат СА?
— Альфреда…– Окончательно растерялся говорливый штурмовик. Все-таки туговат парнишка на сообразительность. До него только дошло, о чем идёт речь. — Ты знал Альфреда?
— Конечно! — Я в последний раз, для закрепления урока, тряхнул Карла, а потом, наконец, оставил бедолагу в покое. Даже слегка оттолкнул от себя, чтоб не пялиться впритык на его физиономию. — Альфред был бы очень расстроен тем, как ты ведешь себя. Мне стыдно за твои истерики. И ему было бы стыдно. Будто девка, честное слово. Да еще стоишь тут, орешь на всю улицу.
Конечно, я действовал, что говорится, «на дурака». Тот это Альфред упоминался в разговоре штурмовиков или другой — черт его знает. Да и плевать, по большому счёту. Моя цель была совсем в другом. Нужно выпроводить эту компанию из сквера. Не хочу лишних жертв, как и лишних проблем. А вот поговорить с Клячиным очень хочу.
— Откуда ему знать Алфреда? — Зашипел один из штурмовиков.
Какой настырный, стоумовый тип, ты погляди. Он подскочил к Карлу совсем близко, едва не оттоптав мне ногу, и теперь громко нашёптывал свое ценное мнение Карлуше в ухо. Правда, это мнение прекрасно слышали все присутствующие. Можно было и не создавать видимость тайных переговоров.
— Альфред Книппер был выдающимся человеком. Честным парнем. — Пошел я ва-банк.
Риск, между прочим, имелся немалый. Если штурмовики говорили вообще не о том Альфреде, мне, конечно, будет очень туго. Хотя… Выкручусь. Где наша не пропадала? На худой конец, Клячин-то рядом. Порадует как раз себя возможностью шлепнуть пятерых фашистов. Вдвоем мы быстро управимся. Но это — самый крайний случай.
— Почему мне ничего не известно про тебя? — Карл, услышав фамилию, которая все-таки оказалась верной, моментально подобрался, нахмурился и даже одной рукой отодвинул в сторону шипящего активиста. — Почему мы никогда не встречались? Я вообще впервые тебя вижу. Пять лет прошло, и тут вдруг заявляется какой-то непонятный человек и говорит непонятные вещи.
  
— А ты вспомни ваши разговоры. Ну? Вспомни, что именно он рассказывал тебе о заговоре против Рёма. Это ведь не просто так, внезапно произошло. Звоночки уже были.
Черт… Как же я блефовал в этот момент… Красиво, со вкусом. По большому счету надежда у меня была на чудесную особенность человеческого подсознания — верить в то, что ему говорят убедительно и без малейших сомнений. Поэтому Карл сейчас чувствовал себя как Алиса в Зазеркалье. С одной стороны он явно пытался найти в воспоминаниях хоть какое-то оправдание моему существованию, но при этом не мог его опровергнуть, потому что я вёл себя слишком уверенно.