Отрада округлых вещей

Как известно, в городе из-за ночного освещения и загрязнения воздуха полноценное ночное небо — со множеством высыпавших звезд — можно увидеть очень редко, поэтому я не ощущал особой опасности, время от времени поднимая взгляд вверх и проверяя, точно ли «небесная фигура» Конради еще не покинула своих пределов. Мысленно я видел ее перед собой нечетко и расплывчато, и чтобы она передо мною предстала, мне приходилось прибегать к помощи собственной фантазии. Городское небо способно кое-как явить вам лишь несколько ее слагаемых.
Бернхард Конради умер в 1920 году от воспаления легких. Он был похоронен в Раон-сюр-Плен, однако до наших дней кладбище не сохранилось. Чем именно был он занят в последние месяцы жизни, нам неизвестно. До нас дошло только одно письмо, которое он написал руководству клиники Сен-Варез. В этом письме он просит перевести его в более подходящее заведение. Здесь-де слишком темно, к тому же от шершавого воздуха у него портится зрение. Кроме того, ему очень не хватает его одежды, санитары у него ее отобрали и преисполнились такой дерзости, что то и дело по вечерам подбрасывают ему в постель вырезанные из нее маленькие лоскутки. Ему приходится неустанно молиться, в противном случае он быстро остывает. Ему не дают приблизиться ни к каким фруктам, от этого можно прийти в отчаяние. Он уже давно живет в разлуке с Господом и святыми пророками. Даже в тот вечер, когда Господь попытался ниспослать ему, Конради, в утешение маленькие ножницы с тупыми лезвиями, дар сам по себе желанный и чрезвычайно трогательный, он сохранял непоколебимую стойкость. В целом он-де очень и очень опечален, а еще новый главный врач не понимает ничего из того, что ему говорят. В официальных документах значится, что до 1923 года должность ведущего психиатра клиники занимал доктор Гевайер. Какого «нового главного врача» имеет в виду Конради, неизвестно.
В 1920 году однажды утром художник Конради был найден мертвым у себя в комнате. Вот уже несколько дней он чувствовал себя плохо и жаловался на лихорадку, одышку и отсутствие аппетита. Я представляю себе, как санитары выносят его тело из клиники, из вестибюля прямо под яркий солнечный свет, и на память мне приходит «Аэробус двухтысячного года». Всё завершилось, посадка прошла идеально. Некие добросердечные люди в последующие дни собирают и сохраняют его картины, затем передают их на какой-то склад под Парижем, где спустя тридцать лет они привлекают внимание искусствоведа по фамилии Коле, который реконструирует историю их создания и устраивает несколько небольших выставок.
Помню, что некоторое время я вообще не вспоминал о созвездии Огромного Парня. Никто не может постоянно возвращаться к одним и тем же мистериям. Несколько раз я в виде опыта находил его на небе и мысленно дополнял, и этого мне было достаточно. Однако я — замечаю это задним числом — по крайней мере мысленно от него не удалялся, поскольку работал над своим новым романом, посвященным Ульмскому диспуту о кометах 1618 года. [56] К тому же меня стали все больше и больше привлекать любопытные вещи в моем собственном окружении, как будто на заднем плане моего сознания какая-то невидимая новая программа переработки зрительных образов пыталась охватить собою весь мир. Так, однажды мне предстал призрак кошки, взбирающейся вверх по стене.
Хотя торопливо сделанный тогда снимок совершенно не в силах передать непосредственность этого призрачного явления, меня до сих пор поражает выразительность маленькой, обращенной к созерцателю кошачьей пасти и одновременно отвращенных от созерцателя ушей на затылке, словно эту кошку запечатлел в движении художник-кубист. Вероятно, именно в этом месте находилась точка пересечения некоей густо населенной кошачьими субстанциями вселенной с нашей собственной. Размышляя об этой призрачной кошке, я обратился к изучению старинных альтернативных созвездий и тем самым вновь вернулся к кругу тем, связанных с Конради, ведь за несколько дней до того, как заметил настенную кошку, я прочитал мерцающий и перемигивающийся всеми своими буквами роман Арно Шмидта «Море Кризисов — также Захолустье». В нем утративший все надежды, пребывающий в непрерывном круговороте отчаяния рассказчик Карл, который бесконечно излагает забавные эпизоды из жизни известных личностей и исторические курьезы, говорит:
 
«Лаланд, французский астроном, поместил кошку на звезтное небо. Который кроме того был известен своим атеизмом’ =, неисменно выражаемым свободно во всякое время: великий человек. — в южном полушарии: под шеей Гидры!»
На эту непрошеную маленькую лекцию рассказчика вдохновил облик одной из обитательниц дома:
«(Послышавшийся легкий шажок —? — предвещал только старую бесхвостую домашнюю кошку, явившуюся из ночи. 1 Перетняя лапка подия… — ? — А потом кивнула. И дальше пошла; по-старушечьи склонив головку; без спешки)».
У Жерома Лаланда (1732–1807) действительно была кошка, которую он, по словам его биографа, очень любил. «Пусть эта кошка поцарапает небо», — якобы сказал он. Кошка увековечена даже на картах звездного неба Иоганна Боде, автора основополагающих астрономических атласов XVIII века. Странно, как легко мы забываем, что нынешние созвездия не всегда воспринимались человечеством так, как сегодня. Несколько столетий тому назад еще существовало множество независимых друг от друга атласов неба, где были упомянуты такие прекрасные «небесные фигуры», как Limax (Улитка) или Manis (Панголин) и даже Белка-летяга. В 1800 году в атласе Иоганна Боде было зафиксировано созвездие Machina Electrica, то есть Машина, производящая электрическую энергию. На небе можно найти даже «Телескоп Гершеля», почтенный наблюдательный прибор великого астронома, который в 1781 году открыл планету Уран и в честь правившего тогда в Великобритании короля дал ей название Георг. Созвездие Turuds Solitarius (Одинокий Дронт), идентифицированное в 1776 году французским астрономом Пьером Шарлем Лемонье, напоминает о близкородственной дронту вымершей птице, некогда обитавшей на острове Реюньон и острове Родригеса. Кто только ни предлагал тогда свои собственные прочтения небесных фигур, всякий увековечивал на ночном небе детали собственной биографии. Однако в 1922 году, спустя всего два года после смерти Конради, Международный Астрономический Союз (International Astronomic Union, IAU) официально утвердил существование восьмидесяти восьми созвездий.
Они распределялись по небу таким образом, что ни одна пара не имела общей звезды. Границы их отныне были четко определены, каждое созвездие висело на небе в одиночестве, ни одно мелкое не обитало отныне в более крупном, ни одно не утыкалось мордой в бок своему соседу.
3
Зимним днем 2012 года, после творческого вечера в маленьком немецком городке близ австрийской границы, я вышел из машины организатора, который привез меня после выступления в пансион, где я остановился. Было темно, температура приближалась к нулю. Помню, что в автомобиле перед ветровым стеклом стоял крохотный глиняный кувшинчик-оберег. Фамилию моего провожатого я не помню. Он наверняка по-прежнему организует писательские вечера. Я думаю о нем без всякого гнева.
Когда мы выходили из машины, он повторил: «Великолепно, великолепно…» Я поблагодарил за комплимент. Да, мне тоже казалось, что мое выступление прошло отлично.
«Ах, я не то имел в виду», — сказал устроитель вечера и показал куда-то вверх. О, там раскинулось небо. Великолепное, это точно. С Млечным Путем — этой бледной лентой. В него были погружены и из него изливались все известные нам звезды, наша родина там, в вышине. Не знаю, сколько времени потребовалось моему мозгу, чтобы сообразить, что именно я вижу. Эта была та самая «небесная фигура». Она словно возносила главу из созвездия Возничего. Огромный Парень. Тело Господне. Мне кажется, неоправданно сравнивать его с «Senecio» Пауля Клее. Скорее он напоминает скульптуру итальянского мастера Карло Пицци «Крик» («L’Urlo»), изображающую лицо человека, который явно кричит, но при этом не открывает широко рот. И человек этот вызывает представление о грешнике, который посреди ада ни с того ни с сего затягивает песню.