Соблазнить негодяя

Он расцепил ее руки и прижал их к подушке по бокам от ее головы.
Комнату освещал только огонь в камине. В полутьме она чувствовала себя спокойнее. Лицо Стивена было в тени, но, когда он двигался, она могла различить размытое светлое пятно. Тени давали ощущение покоя, так же, как темнота в ту далекую ночь, и она была рада им, пряталась в них.
— Я хочу прикасаться к вам везде, — тихо промолвил он, и все ее тело сжалось от многообещающей хрипотцы в его голосе. — Ночная рубашка будет мешать. Я оставлю ее, если вы пожелаете, но вы испытаете большее удовольствие, если будете облачены лишь в темноту.
— Здесь не совсем темно.
— В самый раз.
Облизнув губы, она кивнула:
— Хорошо. Как пожелаете.
— Нет, милая, это ваши желания.
Мерси снова кивнула. Когда он потянулся к пуговице на рубашке, она схватила его руку и крепко сжала пальцы.
— Вы не сделаете мне больно?
— Раньше я вам делал больно?
— Нет, но… Сейчас я чувствую себя очень ранимой.
— Потому что я не помню вас?
— Потому что я пережила унижение.
Кровать просела, когда он улегся рядом.
— Вам будет приятно, Мерси.
Он не просил разрешения, поскольку уже получил его. Он просто оглашал намерения. Прежде чем она успела что-то произнести, он начал целовать ее. Все ее сомнения, все тревоги разом исчезли, как только его язык проник в ее рот. Ее пальцы нашли его волосы, и она была рада, что он отпустил ее руки, давая им свободу.
Потом она почувствовала, что и он запустил пальцы в ее волосы, которые ей вдруг показались ужасно, непозволительно короткими. Она представила их длинными. Для него она отпустит их до пояса или даже ниже.
Он оторвал губы от ее рта и стал осыпать нежными поцелуями лицо. Поцелуев было столько, что она пожалела, что не начала считать их, потому что у нее появилось подозрение, что он целовал каждую ее веснушку. Только как он мог их видеть в темноте? Разве что запомнил их положение? Возможно. Он достаточно часто и внимательно ее рассматривал.
Точно так же, как она рассматривала его в Ускюдаре. Он тогда сильно загорел. Сейчас кожа у него была не такой бронзовой, несомненно, из-за того, что он редко выходил из дома. Но она подозревала, что, когда его нога заживет и он станет скакать на лошади по холмам, солнце снова выкрасит его бронзовой краской, что куда красивее веснушек, которыми оно награждало ее.
Его губы прошлись по ее подбородку, по шее, разжигая огоньки удовольствия везде, где прикасались. Пальцы его, оторвавшись от волос, начали скользить по ее руке вверх и вниз, вверх и вниз. Сквозь ткань ночной рубашки она ощущала тепло его рук.
«Что случится страшного, — подумала она, — если просто высвободить руку из рукава, чтобы кожей чувствовать кожу?»
Как будто прочитав ее мысли, он вдруг оголил ее руку, и его грубая ладонь стала наполнять восхитительными ощущениями ее руку, плечо, грудь…
Распахнувшись, глаза ее увидели лишь густые ночные тени. Если она с трудом разобрала силуэт его склоненной головы, как ему удавалось так безошибочно и ловко прикасаться к ней, как будто каждое движение было отрепетировано тысячу раз?
Мерси не хотела думать о других женщинах, которых он знал. Они многому его научили, но ведь говорят, что повторение — мать учения. Она не могла винить его за прошлое, благодаря которому она сейчас испытывала такое наслаждение.
Его дыхание коснулось кожи, и соски ее напряглись от нежной ласки. Она поняла, что ему каким-то образом удалось незаметно для нее стащить ночную рубашку на талию. Еще немного, и она была бы снята.
Что толку отрицать очевидное? Он был прав. Ночь — единственное одеяние, которое ей сейчас было нужно.
— Снимите, — просипела она, удивившись тому, каким частым стало ее дыхание, точно она выкрикивала его имя тысячу раз.
Не успела она сделать очередной вдох, как рубашка уже была сорвана и отброшена. Она услышала, как легкая ткань с шелестом опустилась на пол. Собравшись с духом, она потянула за рукав его рубашки:
— И это.
Негромкий смех, отрывистый от переполнявшего Стивена желания, сказал о его удовлетворении. Она почувствовала, как его рубашка скользнула по ее коже, когда он стянул ее через голову, и та тоже отправилась на пол.
  
Наслаждение усилилось невероятно, когда она смогла прикасаться к нему, чувствовать под пальцами огненную шелковистость его кожи. Опуститься ниже его талии она не осмелилась, потому что понимала: это стало бы приглашением к еще более интимным ласкам. К этому она еще не была готова.
Впрочем, она не могла отрицать, что испытывала неимоверное наслаждение. Ее тело пело, напрягалось и молило об освобождении от сладкого томления. В нем трепетал каждый нерв.
Сердце бешено колотилось, энергия как будто покинула ее тело и наполнила воздух вокруг них. Она не могла и представить, что после всего сказанного и сделанного ей удастся крепко заснуть, как он обещал. Скорее она, как есть, голышом, помчалась бы в сад.
Он обхватил ладонью ее грудь, и все мысли о саде тут же развеялись. Тело ее ответило мгновенно и мощно: сжалось и подалось к нему, жаждая ощутить его ближе. Она вдруг осознала, что теперь от нее мало что зависит. Телом управляли желания, а хотела она того, что он мог ему дать.
Напряжение охватило ее с головы до пят. Он накрыл большим пальцем руки напряженный сосок. Она почувствовала, как у нее между ног выступила горячая роса. Язык занял место пальца и начал кружить вокруг соска, медленно, соблазняющее…
Она тихо застонала. Звук этот, без сомнения, исторгся из нее только потому, что она почувствовала дрожь в горле. Он сомкнул губы на ее соске, начал сосать… и она чуть не задохнулась.
В глазах у нее заплясали звезды, как будто он открыл окна и впустил в спальню ночное небо. Его руки путешествовали по ее телу, занятые сладостно-непристойными вещами. Ее переполняли чувства, и она не знала, сможет ли удержать в себе их все.
Она почувствовала, как он переместился, вклинился между ее бедер. От его разгоряченного дыхания ее живот покрылся влагой. Он стал лизать ее, обводя языком пупок. Потом язык углубился, стал щекотать, но не для того, чтобы заставить ее смеяться, а для того, чтобы улыбнулось все ее тело.
Восторг охватил ее, стал нашептывать сладкие обещания. Мерси пожалела, что не велела ему оставить свечи, сейчас она могла бы видеть его отчетливее, но, быть может, именно темнота добавила прелести происходящему, позволила ей расслабиться и получать удовольствие от того, что он с ней делал. При свете не только она смогла бы его видеть, но и он увидел бы, как ее лицо заливается все более густой краской по мере того, как он опускается все ниже и ниже.
Его дыхание колыхнуло волоски, скрывающие ее женское начало. Она впилась пальцами в его голову.
— Стивен?
— Тс-с, милая. Самое приятное еще впереди.
— Вы распутник.
— Разумеется. А вы рассчитывали на что-то меньшее?
Не дожидаясь ответа, он вернулся к своим шалостям. Легонько поцеловал в складку в основании бедра, сначала одного, потом другого. Страсть опалила ее безжалостным огнем.
Он просунул руки под ягодицы и приподнял ее.
— Согните ноги в коленях, дорогая, положите так, чтобы пятки упирались мне в спину.
Это открыло бы ее ему еще больше… Она не знала, сможет ли, осмелится ли…
— Мерси, вы хотите, чтобы я остановился?
Ее тело было натянуто как струна. Оно чего-то требовало, молило о чем-то большем, но она не понимала о чем. Если ответить «да», он оставит ее наполненной этим неутоленным желанием.
— Нет.
— Тогда делайте то, о чем я прошу.
Голос его прозвучал резко, словно он страдал из-за чего-то. Ему мучительно давать, не получая?
— Вам больно?
— Не думайте обо мне, любовь моя, сегодня ваша ночь.
Любовь моя. Он это серьезно? Дорогая. Он так обращался ко всем своим женщинам? Ей захотелось спросить его об этом, но хотела ли она услышать ответ? Вряд ли. Да и какая разница, если сейчас он так называет ее.