Соблазнить негодяя

Мерси, своими глазами видевшая, в каком кромешном аду принимали раненых в госпитале после боя, не удивилась тому, что маленький кусочек металла могли тогда просто не заметить. Уставшие врачи спешили, повсюду была кровь, света не хватало. Глядя на толстый, уродливый шрам, тянувшийся от основания бедра до самого колена Стивена, Мерси понимала, что рана была ужасной. Стивену повезло, что в госпитале ногу ему попросту не ампутировали. Она видела, как из хирургического отделения выносили почти идеальные с виду конечности, которые до сих пор ей частенько представлялись, когда она закрывала глаза.
О Стивене она заботилась так, будто она одна могла его спасти. Отходила от него лишь ненадолго, чтобы подержать Джона. Но мальчик отнюдь не был заброшен. Жанетт следила за тем, чтобы он всегда был накормлен и чист, да и герцогиня очень привязалась к внуку. Не раз Мерси замечала, как она качала его или носила по дому, рассказывая ему о прошлом его семьи, хоть на самом деле его истоки были не здесь. У Айнсли и Стивена были разные отцы, и все же Стивен вырос в этом доме.
Мерси очень хотелось побыть с ними и послушать о детстве Стивена, но сейчас она была нужна ему взрослому.
Она полагала, что это из-за Джона никого не удивляло, что она оставалась одна со Стивеном. Или, возможно, из-за болезненного состояния Стивена, лежавшего в лихорадке, — его ноге снова предстояло долго заживать. Днем она прислушивалась к размеренному шуму жизни в доме и за окнами, но лишь с наступлением ночи, когда все замирало и только изредка было слышно поскрипывание или постанывание отходящего ко сну большого жилища, ей становилось спокойнее.
Темнота скрывает многие грехи, и ночью она не так боялась, что ее назовут мошенницей. К тому же можно было не опасаться, что ей помешают, ибо, как ни любила герцогиня своего сына, она не проводила рядом с ним долгие часы до рассвета, не смыкая глаз. Это предоставили Мерси, и она с радостью дежурила у постели больного.
Когда она знала, что никто ее не побеспокоит, руки у нее не дрожали и она спокойно убирала одеяло, снимала бинты и проверяла, не воспаляется ли рана Стивена. Очень осторожно она смазывала ее оставленным доктором целебным бальзамом. А затем снова аккуратно перевязывала ногу чистыми бинтами, которые приносили слуги.
После этого она принималась его мыть. Начинала Мерси со ступней. Вытирала их мокрой тряпкой. Потом она перемещалась выше, рассматривая каждый шрам, хоть маленький, хоть большой, и пытаясь представить, как они могли появиться. Обилие рубцов говорило о том, через сколько битв он прошел и сколько раз был ранен. Не все его раны залечивала она. Его могли и не привезти в Ускюдар. Война затягивалась, и появлялись все новые госпитали, поближе к местам боевых действий. Долгая поездка от поля боя до госпиталя многим раненым стоила жизни. К сожалению, то была лишь одна из многих проблем, существовавших в армии.
Мерси дошла до его левого предплечья, которое когда-то было разрублено саблей. Она провела пальцами по изувеченной плоти, которую в первый раз перевязывала в ноябре 1854-го, вскоре после того, как прибыла в Ускюдар вместе с почти четырьмя десятками сестер милосердия и монахинь, сопровождавших Флоренс Найтингейл. Она оказалась совершенно не готова к ужасам войны. Балаклавское сражение, которое увековечил лорд Теннисон в стихотворении «Атака легкой кавалерии», произошло до их приезда, но госпитальный барак был переполнен ранеными, которых свозили туда на кораблях. Армия была плохо подготовлена к такому огромному количеству жертв. Некоторые солдаты получали лишь самую необходимую медицинскую помощь, после чего их укладывали на тюфяки, а то и вовсе на голый пол.
Даже сейчас от запаха несвежего мяса ей становилось дурно, потому что он слишком живо напоминал вонь гниющей плоти, которую она ощутила, впервые войдя в госпиталь.
Она считала, что ей очень повезло: ее сочли достойной стать одной из помощниц мисс Найтингейл. По своей наивности Мерси даже радовалась этому. Но действительность обрушилась на нее с силой разорвавшейся гранаты. Ей хотелось сбежать, вернуться к зеленым английским полям, но вместо этого она лишь укрепилась в намерении продолжать начатое. Эти мужчины боролись за жизнь, и меньшее, что она могла сделать для них, — это помочь в борьбе со смертью. Поэтому она и надела форму медицинской сестры: страшненькое черное шерстяное платье, небеленый фартук и белый чепец. На плечах она носила платок с вышитыми красными нитками словами «Ускюдарский госпиталь», как будто кто-то мог принять ее за кого-то другого, а не за женщину, приехавшую помогать.
  
Впрочем, однажды ночью ее приняли за кого-то другого. Когда накатывали воспоминания об этом, Мерси отметала их. Она не собиралась возвращаться в тот ад. Другие люди нуждались в ней и помогали отвлечься от мрачных мыслей. Спасая их, она спасала себя. Спасая Стивена, она дала ему возможность спасти ее.
Все в жизни имеет свойство странным образом повторяться. Мерси не пыталась понять, почему так происходит, скорее принимала это, как должное.
На третий день после приезда в Ускюдар она в первый раз увидела капитана Стивена Лайонса, который сидел в углу, мучаясь от лихорадки. Рана у него на руке воспалилась, но он упрямо отказывался идти к докторам, пока не будет оказана помощь остальным. К тому времени, когда он наконец сдался, врачи уже подумывали об ампутации. Тогда он так же решительно был настроен сохранить руку, как сейчас ногу. Он доказал, что все еще может пользоваться ею, и убедил их попытаться ее спасти.
— Я могу спасти две жизни за то время, пока буду пытаться спасти вашу руку, — сокрушался один из докторов.
— Так спасайте их! — отвечал он. — И возвращайтесь, когда закончите. Но клянусь, я сделаю так, что спасение моей руки будет стоить затраченных усилий.
Она помогала доктору удалять отмирающую плоть. Стивен застонал только раз, когда доктор приступил к работе, но после этого стоически сохранял молчание, сжав челюсти, да так сильно, что она удивилась, как зубы не раскрошились.
Тогда она впервые столкнулась с истинным мужеством и теперь подозревала, что первые зерна любви к нему упали в ее сердце именно тогда, в ту холодную темную ночь.
Ей очень хотелось бы иметь возможность посвящать ему все свое время, но слишком многие нуждались в уходе. Но, пока он выздоравливал, она при каждой возможности шла к нему, вытирала испарину на лбу, когда у него был жар… точно как сейчас.
Тогда она изучила его лицо во всех подробностях, запомнила каждую черточку, каждый изгиб, поэтому теперь сразу отметила, что морщин стало больше и складки прорезались глубже. Она провела влажным полотенцем по его шее, потом по подбородку, и это пробудило воспоминания о той далекой ночи, когда она делала это же. Тогда его глаза неожиданно распахнулись, рот слегка искривился.
— Привет, красавица.
Голос его звучал хрипло, грубовато, но сердце ее забилось так, будто они были где-нибудь на балу и он ангажировал ее на танец, коротко и отрывисто, как барабанщик, выбивающий сигнал перед началом битвы.
— Не хотите воды? — спросила она, смутившись оттого, что не смогла скрыть своего волнения.
— С удовольствием.
Дрожащими руками Мерси налила воды из графина в стакан. С величайшей осторожностью и нежностью она просунула руку ему под плечи, слегка приподняла его и поднесла стакан к сухим губам.
— По чуть-чуть, — строго произнесла Мерси, когда он сделал несколько глотков.
Когда она положила его на подушку, он так тяжело дышал, будто это ему пришлось напрягаться.
— У меня есть… рука. — Слова эти были одновременно утверждением и вопросом.
— Есть-есть, — заверила она его. — Наверное, ваше обещание убить того, кто ее отрежет, убедило их.
— Я не отвечаю за то, что мог сказать, испытывая нестерпимую боль, хотя, наверное, мне действительно хотелось кого-то убить. — Голос его звучал устало, и она не сомневалась, что он не шутил.
— Лучше убивать врагов, вы не находите?