Студент 3 (СИ)

  
Студент-3
   
Глава 1
 
Став автором «Малой земли» и «Возрождения», Леонид Ильич настолько вошел во вкус осознания себя литератором, что остановиться уже не смог. Полились дальнейшие воспоминания — естественно, превращали их в тексты журналисты высочайшего класса, особо доверенные люди. Сейчас бы сказали: спичрайтеры. Кто именно?.. Вот это интересная тема, как-то и по сей день затуманенная. Сами эти люди не слишком горели желанием снимать забрала, а потом и годы миновали… Но главное дело все же не в том.
Однажды Никита Михалков сострил, что подчиненные, стремясь услужить начальству, часто действуют с «тяжким, звероподобным рвением», то есть проявляют много старания при отсутствии разума. И в результате лучше бы совсем не старались… Нечто подобное получилось с рекламной кампанией сочинений Брежнева. Про них дудели в каждую дуду, ими забивали библиотеки, их заставляли читать и конспектировать, за них дорогому Леониду Ильичу вручили Ленинскую премию по литературе, подобно тому, как Черчилля когда-то наградили Нобелевской… Ну и добились того, что одно упоминание о «Возрождении» или «Целине» (мемуары об освоении безлюдных нетронутых земель в Казахстане) вызывало у граждан изжогу, а в 90-е тонны этих томов валялись в пунктах приема макулатуры. Понадобились годы, чтобы все встало на места, бурьян славословий сгинул, и воспоминания Брежнева сделались реальным достоянием исторической науки.
Прозорливый Юрий Антонович прямо-таки смотрел в будущее. Конечно, он понимал, что людей уже перекормили «Ильичом № 2», и в тысячу первый раз пропагандировать книги генсека не хотел… Но и честно сказать о том не мог. Вот в такую развилку угодил. И выкрутился довольно ловко.
— … доживете до тех времен, когда эти записки станут ценнейшими историческими источниками! Поэтому самым настоятельным образом рекомендую ознакомиться. В нашей библиотеке все это есть. Читательские билеты получили? Нет еще?.. Ну, на днях получите. Стало быть, договорились! Всем ознакомиться. И приступим к учебному материалу.
И он так приступил к материалу, что у меня захватило дух. Не знаю, как другим, а мне слушать доцента Бутусова было настолько интересно, что век бы сидел, да слушал. Оговорившись, что всякую серьезную тему надо начинать с предисловия, он сказал общеизвестное: истоком Коммунистической партии Советского Союза принято считать собрание в марте 1898 года в Минске на частной квартире небольшой и разношерстной группы лиц, очень условно именовавших себя марксистами… А этому предшествовали годы революционно-террористической активности, и вот о ней-то, об изощренной борьбе подпольщиков и спецслужб Российской империи и заговорил Бутусов. Увлекся, разгорячился, чувствовалось, что это ему самому чертовски интересно: какая тут была свирепая романтика, горячие и странные события, сумасшедшие пируэты человеческих судеб!.. Честное слово, жаль было, когда лекция закончилась.
После второй пары обычно делается обеденный перерыв, но в субботу программа сокращенная. Поэтому вскоре в зале появилась легендарная Межендра Кондратьевна.
Да-а, это что-то!.. Как будто ее так же, как меня, принесло сюда на машине времени, только зеркально. Я из будущего, а она из прошлого. Как будто навсегда застряла в той эпохе, где на свет являлись такие имена…
Пожилая, очень худая, прямо-таки высохшая тетка, из-за худобы казавшаяся выше, чем она есть, хотя и вообще не маленькая. Бабушка?.. Нет, не назвать, не лезет это слово на нее. Бабушка — что-то мягкое, уютное, а тут…
Жиденькие седые волосы стянуты сзади узлом. Круглые очки в тонкой серебристой оправе — неожиданно элегантные, как у Джона Леннона. Хотя, подозреваю, их обладательница меньше всего думала об изяществе. Просто такие случайно подвернулись. Ни колец, ни сережек, никаких иных украшений в помине не было. Даже часов. Одежда? Ну… Нечто. Больше не скажешь. В руках ветхий черный ридикюль.
— Здравствуйте, — нелюбезно проскрипела она. — Это… химический факультет, так?
  
Кто-то вякнул — да, мол, так и есть.
Она уселась за преподавательский стол, вынула из ридикюля толстую тетрадь примерно такого же возраста… Черт возьми! Можно подумать, что все вещи, включая неопределенного цвета башмаки типа «гады» как-то возникли у нее одновременно. Лет тридцать тому назад. Словно Дед Мороз один раз в жизни пришел, принес и сказал: «На! Сразу все до гробовой доски, больше не приду. И не проси».
Такая вот юмореска родилась во мне, и я даже невольно усмехнулся. А Межендра Кондратьевна, что-то поцарапав в тетради ручкой, встала, представилась абсолютно бесстрастно, не сделав и тени попытки объяснить кошмарное имя, после чего приступила к лекции.
И я как-то сам не заметил, как стало интересно. Говорила математик сухо и жестко, не заботясь о синтаксисе. Ничем это не было похоже на красочные живейшие рассказы Бутусова… И тем не менее, все было ясно, понятно, и… и увлекательно. Я никогда не пылал любовью к математике, относясь к ней как к тягостной необходимости. А теперь вдруг начал не просто понимать, а сознавать ее красоту, остроумие — то, насколько это совершенная система… Надо же, как занятно!
Да и ничего такого жуткого, кроме имени, в преподавателе не было. Я по рассказам приятелей готовился увидеть какого-то престарелого Цербера, а это… ну просто биоробот, и ладно. Да, эмоций нет. Но нет и ничего страшного. А объясняет разумно.
На этом я и успокоился, мысленно подтвердив расхожую мудрость: не так страшен черт, как его малюют. И продолжая внимательно слушать, начал приглядываться, фиксировать происходящее, превращать незнакомые лица в знакомые.
Конечно, это пока относительно. Еще не один день должен пройти, прежде чем все лица и имена прочно сольются одно с другим, займут свои места вокруг меня, выстроятся в четкий ряд. Но в моих силах этот процесс ускорить, организовать его, подчинить своей воле. И это даже поважнее, чем история с математикой!
По окончании занятий народ заклубился, затусовался, разбиваясь на компании, причем я заметил, что и Лена и Люба каждая становится явным центром притяжения, создают свои «солнечные системы» из парней, девчонок, явно льнущих к ним. Это естественно: всякая видная, яркая девушка в молодежной массе сразу же создает вокруг себя такую гравитацию. Между прочим на лекциях я, как человек-универсум, успевал простреливать взглядом аудиторию, и успел заметить помимо двух своих Афродит еще нескольких очаровательных созданий, излучающих магию женственности. И одну очень красивую девушку, темноволосую шатенку — но та была суховата, замкнута, и от нее не веяло волшебной прелестью… Ну, вообще мой жизненный опыт четко говорит, что слишком красивые женщины нередко бывают совершенно асексуальны, словно одно отбирает другое. Типа судьба решает: многовато тебе будет всего сразу, дева! Так что-либо красота, либо шарм. И еще: боюсь, что эту Офелию остальные девчонки дружно невзлюбят…
Но это, конечно, к слову.
После занятий поток заметно разбился на группки, и как-то само собой вышло, что мы, обитатели четыреста пятой и четыреста седьмой комнат, образовав свою братву, так и пошли честной компанией в общагу. И по пути, конечно, сразу выяснилось, что не один я такой умный. Вернее, наблюдательный. Парни живо обсуждали увиденное с мужской точки зрения.
— Да, ничего так чувихи есть… — плотоядно рассуждал Виталий, маскируя интерес цинизмом, на что скептик Алексей гундел: дескать, все бабы одного разлива, все из одного теста слеплены…
Чувствовалось, что кое-кто с этим не согласен, но и возражать не хочет. Очень уж славно было не спеша прогуливаться под ярко-голубым небом, под нежарким сентябрьским солнцем. Поэтому общее резюме было примерно таково: да, есть перспективные кадры, поживем-увидим, ну, а пока что жизнь удалась… И неплохо было бы вечерком раздавить бутылочку… да, глядишь, и 312-ю комнату подтянуть.
— А что триста двенадцатая? — воскликнул Роман. — На ней свет клином не сошелся! Можно и другие варианты прокачать!..