Жертвенный агнец
«Настоящий детектив» кивнул, пораженный известием. Эге, в игру вступило даже старое доброе заведение, бывшая обитель Хорнунг. Ну и расследование получается на этот раз! От террористов к церковникам, а теперь и к педагогам общеобразовательной школы!
— Если она срочно вам нужна, дождитесь ее там, так как потом она поедет прямо домой. У нее семинар по общей педагогике, в старом корпусе… Последнее занятие на неделе…
— А неделя, как известно, заканчивается у студентов в четверг, — проревел Тойер и, даже не поблагодарив информантку, зашагал прочь.
У длинноволосого студиозуса, курившего перед главным подъездом института, полицейский конфисковал список лекций и после беглого просмотра швырнул ему под ноги. В это время проходил только один семинар по педагогике, на верхнем этаже, где все трехзначные номера кабинетов начинались с цифры «3».
Немного времени еще оставалось, и, как всегда, это здание заворожило гаупткомиссара: в нем гармонично соединились неприступная крепость, баварский замок Нойшванштейн и «Летающий класс» Эриха Кестнера. [10] Вообще-то чудаковатый комиссар любил высокие потолки, запах мастики, исходящий от натертого паркетного пола, вид на башенки и эркеры сквозь частый оконный переплет и вообще всю архитектуру, где невозможно провести грань между неоготикой, почти романтизмом, буржуазным классицизмом и крайним обветшанием. Но тут же он снова разозлился до безумия, когда в институтском вестибюле обнаружил стенд, который от имени группы под названием «Хрипеды» — то есть «христиане в педагогике» — призывал не отбирать чужой хлеб, отказаться от мяса из-за угрозы вырождения и т. д. Рядом висела бездушная фотокопия — приглашение на выставку детских рисунков из Румынии, а над всем этим желтый ксерокопированный призыв: «Помогите! Срочно ищу 3-ZKB, [11] спортсмен, звонить по телефону… и после „слушаю“ спросить…»
Дальше: «Хочешь попрактиковаться в общении со слепоглухими детьми-аутистами?»
«Практика в Польше, справки у Суси. Мобильный: 0190…»
Одна студентка злобно проволокла мимо него ребенка, а тот повторял: «Ты плохая, мамка, какашка!» Они скрылись в коридоре.
Колченогий студент ковылял по вестибюлю, распевая песню из репертуара группы БАП.
Вот тут пробили в полуметровой стене малюсенькое окошко, там приляпали еще одну небольшую галерею, а здесь появились коринфские капители, находившиеся в полной дисгармонии со всем окружением.
Нет, не совсем так, они находились в гармонии с бывшей студенткой теологии Доротеей Бухвальд. Старший гаупткомиссар ощутил, как в нем буквально пульсирует злость.
Наконец он поднялся наверх и очутился перед аудиторией для семинарских занятий.
Тут все стало внезапно слишком низким, холодным, удручающе темным и вообще другим. Вместо дерева — зеленый линолеум, вместо филенчатых дверей — пресс-шпан из семидесятых, за окном — заброшенная голубятня.
— Ни одного голубя, ни одного. Словно мы решили в Германии голубиную проблему, уничтожив всех голубей! — бессмысленно шептал он.
Дверь аудитории открылась. С явным облегчением студенты, преимущественно женского пола, толкаясь, вывалились в коридор, почти как школьники. Доротея Бухвальд появилась одной из последних. Она сразу узнала сыщика.
— Я ничего не сделала, совсем ничего, — заскулила она. — Тут мой последний шанс.
Тойер поднял обе руки, как бы успокаивая ее, но некоторые студентки остановились, сгорая от любопытства.
— Мне нужно лишь поговорить с вами, и больше ничего. Про ваши отношения с пастором Нассманом.
Доротею его слова ничуть не успокоили.
— Мне он нравился, а теперь он умер, — проныла она.
К ним подошел пожилой мужчина:
— Я руковожу этим семинаром и хочу вас спросить… ага, полиция. Послушайте, кто из нас не совершает чего-либо в обход финансового ведомства, тем более что мы, ученые, даже не можем использовать для работы компьютер на всю мощность — налоги не позволяют…
— Проходите, пожалуйста, — как можно спокойней сказал Тойер, — я прибыл сюда не из-за вас и не из-за ваших студентов, ступайте и заберите с собой остальных.
Доцент с явным облегчением последовал этому совету, по крайней мере, любопытные больше не досаждали сыщику.
— Итак, вы совокуплялись с пастором Нассманом так, как это делают собаки, — тут же выпалил Тойер, почти неожиданно для себя. — Его подозревают в убийстве, как считают некоторые — не без оснований! Мы должны знать все. Как долго продолжались ваши отношения? Контактировали ли вы в последнее время? В биологическом, социальном и теологическом плане?
Сейчас они сидели в кафетерии в подвале огромного здания. За витринами из плексигласа негромко звучали немецкие шлягеры, крепко сложенная кассирша покачивала в такт широкими бедрами. Бухвальд почти не изменилась. На ее круглом и плоском, как сковородка, лице даже прыщи, похоже, были те же.
— Я ничего не сделала, — проговорила она, потупив взор.
— Один брак вы все же разрушили, — подчеркнул Тойер. — Впрочем, полиция такими вещами не занимается. — Снова ему пришлось перебарывать желание обвинить во всем представителей Церкви. — И слава богу, — вздохнул он, — иначе бы мы утонули в работе.
— Я лично познакомилась с Гунтрамом, когда оказалась на грани исключения с факультета теологии. Он стал для меня единственной надеждой… У него когда-то тоже были трудности с учебой…
— Да, но вы ведь не только вели теологические беседы. — Тойер яростно забарабанил пальцами по столу. — Если бы вы совместно изучали Священное Писание, никто не посмел бы к вам прицепиться. В том числе и криминалисты… Что, собственно, изучает теология? Когда при мне впервые произнесли это слово, мне послышалось «телология», но тогда я был ребенком… Понимаете? И я подумал, что телологи, разумеется, познают тело. Устами младенца глаголет истина…
Бухвальд серьезно кивнула:
— Я давала уроки детям и сопровождала Гунтрама в его поездках. Потом мы побывали в Шварцвальде на отдыхе церковных служителей… Там собираются пасторы и их почетные помощники и в тишине… В Шварцвальде, в Вислохе… Мы остались там одни, последние, его жена ушла спать. Мы гуляли под луной и звездами. Ночь была теплая…
Внезапно плоское лицо Бухвальд слегка ожило. И тут же Тойеру стало ее жалко.
— Там это и началось?
Бухвальд кивнула:
— Для меня в первый раз.
— Сколько продолжалась ваша связь?
— Почти до Рождества. Потом я порвала с ним… Мне ведь просто хотелось иметь друга. Но не получилось. Конечно, не надо было вообще это начинать. Его жена уехала, но нам все равно приходилось и дальше встречаться втайне, у него начались неприятности с церковным начальством… Здесь, в Педагогическом, у других женщин просто есть друг, совершенно нормально…
Тойеру показалось невероятным, чтобы покойный пастор сумел за пару недель, прямо после двух разрывов с прежними партнершами, соблазнить хорошенькую и уж наверняка не такую податливую, как некрасивая Бухвальд, христианскую девушку… Нет, такое просто невозможно.
— Вы знали Роню Дан?
Бухвальд задумалась и даже надула губы:
— Нет. Кто это?
— Никогда ее не видели? Молодая, красивая девушка. Разве вы не читали про нее в газете? Предполагается, что Нассман и с ней тоже…
Студентка тотчас же снова занюнила, казалось, это у нее получалось лучше всего.
— Я ничего не читала про это, не могла. Но я знаю, что у него не было никого, кроме меня… Я просто это знаю. Он хотел меня удержать, умолял меня, потому что был таким одиноким…
— Возможно, вам придется дать показания, я имею в виду — официально.
Бухвальд кротко потупилась:
— Тогда я ведь скажу правду. Ложь — это грех.
Тойер представил себе студентку постаревшей, лицемерной учительницей общеобразовательной школы. Нет, педагогику он тоже не выносил.