Мы, Мигель Мартинес (СИ)

— Это, Коба, очень сложный вопрос. Я в шоке, я не готов так по Японии сразу же…
— Вячеслав, я всё понимаю. У тебя будет месяц на подготовку к этому турне. Восемнадцатого будет совещание по Дальнему Востоку. Тебе подготовят материалы. Последняя миссия крайне сложная. Скорее всего, сразу же японцы не согласятся. Но если они пойдут на переговоры — это уже большой плюс. Нам нужна заварушка в Китае и мир в Маньчжурии. Причем нашей Маньчжурии.
— Мне страшно думать, куда ты меня еще пошлешь договариваться.
— Вах, пока никуда больше не пошлю. Для дебюта тебе должно хватить.
— Скажи, Коба, а почему ты не отправляешь меня в САСШ, там ведь тоже кризис в самом разгаре, почему бы там не закупить заводы?
— А мы их там тоже приобретём . Но не сейчас. Пусть они сами узнают, что мы ведем переговоры в Италии и Чехословакии. Жадность их заставит к нам обратиться со своими предложениями. И мы у них купим тоже. Просто условия будут более выгодными. Мы не настолько богатая страна, чтобы переплачивать жадным буржуям!
Обсуждение всех вопросов по наркомату иностранных дел затянулось еще на полтора часа. Потом Иосиф Виссарионович перекусил, потом работал с документами, но не долго, потому что появился Аралов.
— Ну что, товарищ Прокурор СССР, скажи-ка мне, что удалось выяснить по поводу Михаила Кольцова?
 Глава двадцать шестая. Ху из ху 
 Дом на Набережной. Квартира Михаила Кольцова
 13 июня 1932 года
Кто сказал, что понедельник, тринадцатое чем-то лучше пятницы, тринадцатого? Как для меня, то понедельник и так хреноватенький день, а в таком сочетании так вообще… Нет, я человек не суеверный, просто прут из меня всякие там заморочки, даже не знаю, откуда они у меня, кольцовские или из моей подсознанки вылезают наружу? В этот день у меня с утра всё падало из рук: когда брился, почему-то сильно порезался. Обычно на такие процедуры я выпускал Мишу, у него всё как-то аккуратнее получалось, но тут такое дело: задумался, очень глубоко, и сам взялся за соскабливание отросшей за выходной день щетины. Ну и потом, увидев окровавленную морду лица, понял, что ловкость своих рук сильно переоценил. А клеить морду кусочками газет со свинцовым шрифтом не хотелось от слова «совсем». Поэтому — платок и одеколон. И жуткая боль, которая сводит скулы, и заставляет орать, ну так проорался, на из нескольких порезов кровь продолжала выбегать. Платок, спирт (одеколон) и прижигание, только более продолжительное помогло справиться с этой проблемой. А вот как быть с проблемой, которую я назвал своим главным сном… «Сон о Великой войне». Надо сказать, что это сочинение на ста одиннадцати страницах я рожал последних две недели. Времени было очень мало. И я никому не мог доверить распечатку этого текста, поэтому стучал по клавишам сам, когда в квартире никого не было. И еще у меня не было сейфа. Поэтому напечатанные листы бумаги скапливались в единственном закрывающемся на ключ ящике письменного стола. Для основной части текста я сделал закладку — простейшую. Да, если будут целенаправленно искать, обнаружат. Поэтому не стал сильно уж заморачиваться. Но сейчас собрал всё воедино. И решил взять с собой на работу. Какая-то внутренняя чуйка подсказывала мне, что этот материал сегодня мне пригодится.
Служебная машина ждала меня у подъезда. Я сел и поехал в редакцию «Огонька», ибо шла работа над очередным номером, надо было решить, какие материалы мы дадим, особенно на первых полосах. Сначала материалы, потом их оформление. В общем, рабочая рутина с элементами творчества, не без того. Ну, еще и такое дело… У меня с Кольцовым произошёл внутренний раздрай. Он мне так и не простил ту поездочку в Германию и встречу с Марией. Обещал мне морду начистить, и всё такое прочее. В общем, химия блин, под названием любовь. И никакие мои аргументы, что эта женщина погубит и его, и себя, Мишу не успокаивали. Как сложно с этими творческими личностями! Паола? Ну, это другое… Может быть. Я вот только не решил, кто из этих двух дамочек попался мне случайно, а кто нет. И то, что я не помнил, что это за Паола такая, ничего еще не говорило.
 
«Миша, хватит дуться, как гимназистка, у нас еще работы дохрена и трошки». «Хм…». «Есть предложение: поговорить по душам». «Что, испугался редакционной рутины, знаешь, что моя статья нужна в «Огонёк», а сам ё сварганить не получается?»
Я вздыхаю. Всё-таки мозго…б он знатный.
«Кольцов, давай всё-таки работать так, чтобы за тебя не было стыдно». — пытаюсь его поддеть. «А за что это должно было быть мне стыдно? Я делаю свою работу, хорошо ее делаю, что за «наезды», как ты любишь утверждать».
Ага! Вот и задел его за живое, заговорил!
«Ладно, Миша, я не буду говорить, что ты напишешь оду ГУЛагу, причём не слишком-то фальшивую, другие намного более слащавые и завирательные статьи напишут, нет, Кольцов. Есть одна вещь, за которую тебе будет стыдно, и я её точно не допущу». «Ты это про что?» — Кольцов зависает. Такого он от меня точно не ожидал.
«Объясняю. Если ты считаешь, что я тебе вру, я открою тебе память. Так вот, ты должен познакомиться с Марией фон Остен в этом году. И вы сразу стали жить вместе. Да, это была фееричная любовь, Миша. Но в Сааре в следующем году вы увидите очень красивого мальчика из рабочей семьи, Губерта Лосте. И в твою бедную голову втемяшится привезти мальчика в Советский Союз и сделать из этого хорошее пропагандистское шоу». «Ну это, ты как-то английскими словами меня не очень-то оскорбляй»… «В общем, вы его усыновили и привезли в СССР, вот в эту твою квартиру. Мария напишет про него книгу «Губерт в стране чудес» и ее издадут с предисловием самого Димитрова. «И что тут плохого? Это замечательная идея! Блестящая просто!» «Блестящая? А ребенком кто заниматься-то будет? Вы о мальчике подумали? Или это только винтик в пропагандистской машине? Я тебе расскажу, что из этого получилось! Губерт будет плохо учиться и очень плохо на него подействует известность, а то как же, самый известный пионер СССР! Ни у тебя, ни у жены времени на мальчика просто не будет: ты застрянешь в Испании, Остен будет загружена в Коминтерне. Потом вас с Марией расстреляют». «А… Б…». «Стоп, Кольцов, дай мне закончить… Потом будешь материться! Так вот, твой брат Боря поможет мальчику пойти учиться, а потом всех немцев выселят в Казахстан, где он будет пасти скот, дважды будет сидеть за кражи, заметь, не за политику, а за банальное воровство! И будет мечтать вернуться в Саар, к родителям. Умрёт в тридцать шесть от банального аппендицита».
«Подожди, а что я сделал не так?» — удивился Кольцов. «А то, что ты жизнь ребенку поломал, это по-твоему ничего? Игрушки? Это ребёнок, использовать его ТАКИМ образом — это ниже всего, что только можно вообразить, это подло, мать твою, Кольцов! Подло».
И пока мы не подъехали к редакции я матерился, как сапожник, а Кольцов в моей голове притих, не ожидал такой реакции. А что он хотел? Всё-таки мы люди разных эпох и разных подходов к человеку. Нет, я не испорчен всякой там толерастностью и прочей новомодной хренью, но для меня каждый человек — Вселенная, и каждый ребенок — это ценность. И такое бездумное отношение к человеческой судьбе… вот не могу, меня просто рвёт от этого…
В общем, в свой кабинет мы зашли уже во вполне рабочем состоянии. Более того, я выпустил Кольцова, который снова стал собой, и возня с номером стала продвигаться, как наскипидаренная. Но тут ровно в полдень на столе зазвонил телефон. Хорошо известный мне голос Поскрёбышева предупредил, что сейчас со мной будет разговаривать Иосиф Виссарионович. Людей из кабинета вынесло, стоило только мне махнуть рукой.
— Здравствуйте, товарищ Кольцов.
— Здравствуйте, товарищ Сталин.
— Хотел спросить, у вас ничего нет мне показать нового.
О чём нового, он не говорил, понимал, что я понимаю, что он понимает, что я понимаю, как он меня понимает… и т.д.
— Есть новый материал, товарищ Сталин.
— Вот и хорошо, товарищ Кольцов. Привезите-ка мне этот ваш материал, скажем так, в девятнадцать двадцать. Вас это устроит?