Зеленый фронт (СИ)
Сталин молчал. Пожалуй, за всю его достаточно долгую жизнь впервые сложилась такая ситуация, когда он не знал, как ему реагировать на случившееся.
— Разреши, Коба, — вдруг прошептал кто-то рядом с ним. — Он сошел с ума… Надо с ним что-то делать. Он может быть опасен! Позвать охрану? — однако его руки легко коснулся хозяин кабинета, призывая замолчать.
— … Разрешите мне договорить, товарищ Сталин? — глухо прозвучал голос. — Я не случайно попросил привести доктора… Мои слова похожи на бред, но они являются истинной правдой.
— Я видел все это собственными глазами. Дерево говорило со мной… Говорило по-настоящему! … Это же просто грандиозно! Он устроил эпидемию среди немецких солдат! И даже это не что, перед тем что он может.
На какое-то мгновение Сталину стало немного не по себе от внутренней убежденности капитана. «Я, что сплю? — проносилось в его голове. — Нет! Вон Лаврентий медленно закипает… Это же обычный капитан, которому было дано обычное задание… Вылететь, прибыть и проверить! И говорить такое… Неужели он, действительно, сошел с ума».
— Вы не верите мне? — с горечью, проговорил Смирнов, переводя. — Ну вот же документы! Фотографии! Отчет доктора! Там все описано! — его лицо демонстрировало такое отчаяние от собственного бессилия, что хотелось встать и завыть рядом с ним. — Но это, товарищ Сталин, вот это… Смотрите…
Капитан, решительным движением расстегнул тугую пуговицу на рукаве и высоко закал его. Судя по сделавшему шаг вперед Берии, пытавшегося закрыть возможную линию огня, ситуация начала попахивать порохом и дело вполне могло дойти до открытого пламени.
— Вот…, - наконец, с благоговением в голосе прошептал разведчик, вытягивая руку чуть в сторону от двери. — Это подарок Леса!
— Что? — Лаврентий рывком распахнул дверь и заорал куда-то в пространство. — Охрана! Бегом!
В доли секунды все завертелось словно в каком-то безумном калейдоскопе. В приемной что-то с грохотом упало на деревянный паркет, сразу же раздались грохот тяжелых сапог, со всей дури ударявших пол.
— Товарищ Сталин, товарищ Сталин…, - массивной ручкой дверь ударилась по стене и невысокий лысый человек оказался в кабинете. — Что случилось?
Следом ворвался высокий майор с озверелым выражением лица и сделал то, что сделал бы любой на его месте. Позднее, оправдываясь, он напирал на полную однозначность ситуации… «Проверял караулы. Вдруг крик! Я бежать по коридору… А дверь открыта настежь, в приемной пусто! Я в кабинет! — все кусочки картины навсегда отпечатались в его голове. — Там четверо, — он точно помнил положение каждой фигуры, в тот момент словно застывшей на месте. — Трое мне были знакомы, последний нет… Я сразу же отметил его странную позу — вполоборота к двери, рука с засученным рукавомвытянута в сторону товарища Сталина. Что мне было делать?».
… Пистолет сделал три выстрела и он вряд ли бы на этом остановился, но повелительный окрик остановил майора.
— Отставить! Прекратить стрельбу!
— Врача! Позвать врача!
Секретарь, толком ни в чем не разобравшись, исчез за дверью. Судя по звукам, которые оттуда доносились, к майору прибыло весьма существенное подкрепление и оно теперь настойчиво интересовалось, что собственно случилось.
— Лаврентий, я смотрю, твой орел просто снайпер, — хозяин кабинета подошел к упавшему гостю и, присев на карточки, с удивлением что-то рассматривал. — Вот именно это я имел ввиду…
Тот тоже склонился над раненным.
— Что за…? — начал было Берия, но сразу же замолчал. — Майор, освободить кабинет! И где этот врач?
Лежавший на полу человек открыл глаза. Его обнаженная рука осторожно коснулась окровавленной гимнастерки.
— Вот это я и хотел показать, товарищ Сталин, — прошептал он, пытаясь расстегнуть одежду. — Не могу… Расстегните! Видите. Это все его подарок.
На его груди сквозь застывавшие потеки крови красовались входные отверстия от пуль, которые на глазах наполнялись какой-то беловатой пеной. Вдруг его словно скрутило! Лицо побагровело, скрюченные пальцы начали царапать паркет.
— Держи его! — оба первых лица государства вцепились в извивающиеся руки. — Уходит! Крепче!
Наконец, судороги прекратились… А с потной груди скатились на пол несколько смятых пуль.
Глава 67
Село Малые Хлебцы. Бывшее Полеское воеводство. Дом старосты.
Седой как лунь мужик молча сидел за столом и смотрел прямо перед собой. Возле него стоял невысокий глиняный кувшин и надкусанный кусок хлеба.
— Прокляты мы все…, - шептали искусанный в кровь губы. — Не хотели жить по правде, значит-ца будем жить по волчьим законам.
Вдруг что-то влажное коснулось его ладони, через секунду это случилось вновь. К его удивлению это были слезы — крупные капли падали на кожу, неприятно холодя ее.
Степан, бывший сельский староста, больше не мог сдерживать слез. Его голова словно ватная упала на руки и он зарыдал.
— За что же ты так нас наказываешь? — сквозь рыдания с трудом вырывались слова. — Чем мы провинились перед тобой? … Чем? Ну ладно, мы, мужики да бабы прогневили тебя! Пусть, и поделом нам! Но детки малые-то в чем виноваты? Их вина в чем? Что хлеба кусок со стола лишний взяли? Или подрались вечор? — Последние слова он бросал в красный угол избы, где располагалось несколько икон, в умело украшенных окладах. — Или вот они, детки, и есть самые главные грешники?! Да?!
Вместо ответа его плечи кто-то обнял и прислонившись зашептал:
— Степанушка, родненький, не надо… Не говори так! Это наше испытание и не нам, грешным, познать божий промысел… Молчи, Степанушка, молчи лучше!
— Что? — женские слова жалили его прямо в душу. — Ты что такое говоришь! — разжав обнявшие его руки, он повернул лицо; мокрые дорожки слез, красные от бессонницы глаза да перекошенный рот превратили его лицо в настоящий оскал. — Какой к лешему промысел божий?! Это в вот в этом промысел божий? Или может мы сами должны были им наших деток отдать? Ты, что капустная головенка, такое говоришь? … Танька наша, она може грешник несусветный…
Женщина оторопела хлопала ресницами, видя надвигавшуюся на мужа грозу.
— Степанушка, не надо. Не надо! — мелкими шажками она отходила к печке, словно именно она сможет защитить ее от разгневанного мужа. — Ты что Степанушка? — вдруг, вставший мужик с хрустом разорвал ворот рубахи. — Что… что делаешь?
Смотря мимо нее, куда-то прямо в угол, он стянул с шеи толстый замасленный шнурок и бросил его прямо на пол. В полной тишине, почти не прерываемой с шумно вздыхавшей женщиной, небольшой кусок потемневшего от долгого соприкосновения с кожей металла с глухим стуком ударился о пол.
— Вот, что я решил! — вновь заговорил он и в этом глухом голосе не было больше жуткого отчаяния и растерянности; звучала лишь страшная тоска и решимость. — Нет больше моих сил…, - почерневшие, покрытые заусенцами, пальцы с силой раздирали грудь. — Горит у меня все вот здесь, в самой серёдке! Не верю я больше… Нет никакого божьего промысла! — с каждым чеканным словом лицо плечи его жены все больше опускались вниз, словно на них давил неимоверный груз. — Нет в этом ни чего божественного! Есть лишь грязь и злоба людская, матка курва! Нет… это не бог! Вот они, родимые, …, - он вытянул куда-то в сторону здоровые словно лопаты ладони и яростно затряс ими. — Вот кто, ими, все зло то и творим! Бог?! Ха-ха-ха! — горький смех добавил еще малую толику в это безумие. — Бог?! Сами творим, а потом … ха-ха-ха … поклоны в церкву творить…
— Степан, — в спину ему, словно выстрел раздался чей-то хриплый голос. — Слышали мы тут, что ты гутарил…
У входной двери, занавешенной пестрой тканью, стояло несколько мужчин, комкавших в руках картузы.
— Гости дорогие явились, — повернулся хозяин к выходу, даже не пытаясь стереть слезу с лица. — Что надо? — заданный вопрос сразу же объяснил его позицию. — Чего явились?
Вошедшие молча смотрели на него, продолжая сминать шапки словно именно они были источником всего мирового зла. В тот момент, когда пауза начала затягиваться случилось странное… Один из гостей, щуплый с проседью в бороде дядька, расстегнул ворот домотканой рубахи и, под пристальным взглядом второго, вытащил золотой крестик. В свете керосиновой лампы тот тускло блеснул, показывая результат удивительного искусства ювелира.