Иллюзия себя: Что говорит нейронаука о нашем самовосприятии

Три года спустя мы с дочками смотрели American Idol. Шел уже восьмой сезон шоу, но прежде оно меня как-то не особо интересовало, зато нравилось девочкам, девятилетней и десятилетней на тот момент. На протяжении всего сезона основная борьба велась между Крисом Алленом и Адамом Ламбертом, и теперь соперничество продолжалось в полуфинале. Я слушал вполуха и в основном просто радовался за девочек, которые так увлеченно смотрели, но, когда Крис Аллен запел что-то знакомое, я весь обратился в слух. Это была композиция Apologize группы OneRepublic. Я и не подозревал, что песня и группа так раскрутились. Дождавшись, пока Аллен допоет, я сказал девочкам, что эту песню я знаю. Ответом мне был саркастический взгляд, говоривший: «А что, кто-то не знает?» Apologize мы включали своим испытуемым за три с лишним года до того, как Аллен выступил с ней на American Idol.
Этот случай заставил меня задуматься: может быть, активность мозга подростков, участвовавших в нашем эксперименте несколькими годами ранее, уже тогда указывала на будущий успех песни? Что сталось за это время с другими исполнителями, которых мы отобрали для исследования? Сколько еще таких OneRepublic выбилось в звезды?
Маркетинговые кампании уже давно не обходятся без фокус-групп. Такая группа людей представляет целевую аудиторию, у которой запрашивается мнение о каком-либо продукте. Мнение может высказываться в ходе неструктурированной дискуссии, в опросе, в сравнении двух продуктов, при котором участник фокус-группы отдает предпочтение одному. Я же наткнулся на что-то принципиально другое. Мы разрабатывали музыкальный эксперимент с целью исследовать нейрональные основы конформности, а в результате я, ничего подобного изначально не предполагая, создал нейронную фокус-группу. Если тогда, в 2006 г., мы получили срез подростковой целевой аудитории, теоретически не исключено, что мозговые реакции на предъявляемые композиции у наших испытуемых отражали предпочтения более широкого круга их сверстников – потребителей музыки. И если так, то реакция мозга нашей нейрофокусной группы могла коррелировать с показателями музыкальных продаж.
Между экспериментом, в ходе которого мы собирали данные о реакциях мозга, и исполнением Apologize на шоу American Idol прошло, как я сказал, три года. Период более чем достаточный, чтобы сравнить данные продаж. За это время многие группы исчезли, а многие композиции, которые мы брали для эксперимента, не фигурировали в базах продаж. Оно и понятно: наверное, не случайно на этих исполнителей тогда не вышли никакие студии – их песни были откровенно бездарны.
Однако данные о продажах 87 из 120 наших выбранных композиций все же нашлись, и этого вполне хватало, чтобы установить, коррелируют ли продажи с реакцией, выявленной при помощи фМРТ. Задача была волнующая – ведь мы собирались проверить наличие корреляции продаж с реакцией мозговых структур, зафиксированной еще тогда, когда этих продаж и в помине не было. Мы словно возвращались в день эксперимента, чтобы оттуда заглянуть в будущее, задаваясь вопросом: удастся ли предсказать грядущий спрос на основании данных сканера?
Прежде чем погрузиться в изучение данных фМРТ, мы проверили, могли ли сами участники предсказать успех песни в своем рейтинге привлекательности. Нет, такой корреляции не обнаружилось. Иными словами, по одним только оценкам привлекательности судить о будущем коммерческом успехе было бесполезно. А вот поиск корреляций в мозге себя оправдал. Активность в прилежащем ядре – еще одном центре системы вознаграждения – действительно коррелировала с продажами{97}. Дальнейший анализ показал, что эта зависимость обусловлена координацией активности между прилежащим ядром и складками фронтальной коры с изнанки мозга, сразу над глазными яблоками.
Как ни радовались мы, глядя на эти данные, само обнаружение корреляции еще не означало, что мы могли бы предсказать будущий хит. По стандартам музыкальной отрасли, хит – это золотой диск, то есть альбом, проданный 500 000 раз (а если это сингл, то 1 000 000 раз). Этот порог преодолели только три песни из нашей подборки, включая Apologize. Вычленить именно эти три песни из отобранных 120 было невозможно, но если немного смягчить определение хита, то какие-то закономерности начинали вырисовываться. Что, если считать хитом песню, достигшую показателя 100 000 продаж? А если снизить предел до 10 000? Золотой серединой для нашей подборки оказалась планка в 30 000. На этом уровне мозг подростков позволял с 95-процентной точностью спрогнозировать, какие песни будут продаваться и дальше, а также предсказать и 80 % песен, интерес к которым пропадет.
 
Вы можете спросить, нельзя ли это спрогнозировать без нейровизуализации. В то время Google и другие подобные ресурсы еще не достигли того уровня интеллектуального анализа данных, на котором они находятся сейчас. Как показали ранние исследования, объем продаж для фильмов и компьютерных игр можно предсказать по частоте поисковых запросов, но для музыки такой метод не очень подходит{98}. Может быть, у музыки есть какая-то отличительная особенность, затрудняющая подобные прогнозы. Но, скорее всего, дело просто в объеме доступных песен, который на несколько порядков больше объема фильмов и игр, выпускаемых каждый год. Если так, то наши результаты впечатляют еще больше.
Мне по-прежнему кажется потрясающим, что, заглянув в мозг крохотной группы потребителей музыки, можно найти какие-то указания на будущую популярность песни. Результаты исследований позволяют предположить, что мы мыслим гораздо более сходно, чем нам кажется. Нам нравится думать, что мы неповторимы. В западном обществе индивидуальность играет центральную роль в личном (героическом) нарративе. Мы считаем мысли своими, и только своими. Это определенно не так. Между 32 подростковыми мозгами и мозгами остального населения страны оказалось достаточно общего, чтобы в какой-то мере спрогнозировать коммерческий успех музыкальных композиций. Это означает как минимум, что мы выдаем одни и те же, до оторопи похожие, реакции на популярные медиа.
Вы можете возразить, что в этом открытии ничего такого неожиданного нет. В конце концов, наши музыкальные предпочтения и финансовые решения диктуются общественными ожиданиями и культурным обусловливанием. Однако не исключено, что эти общие реакции коренятся еще глубже. В следующей главе мы посмотрим, распространяется ли воздействие социальной конформности на более серьезные материи, такие как религия, политическая принадлежность, и даже на внутренний стержень – опору нашей идентичности.
 Глава 11 
 Нравственный стержень 
Теперь у нас есть масса свидетельств того, что граница между нашими собственными мыслями и чужими гораздо более проницаема, чем мы осознаём. И поскольку мы в обществе живем не одни, то постоянно разрываемся между тянущими нас в разные стороны личными интересами и общественным благом. Даже если эти интересы совпадают, как в оленьей охоте, работать вместе бывает нелегко. Отчасти нам помогает в сотрудничестве способность поставить себя на место другого человека: те, кому лучше дается ментализация, сотрудничают явно больше (по крайней мере, в ситуациях вроде оленьей охоты).
Ментализация не единственный результат формирования нашего мозга обществом. Исторически принадлежность к группе была вопросом жизни и смерти, а потому эволюционный отбор сильно благоприятствовал тем, кто умел работать в команде. Иными словами, в определенной степени наша способность к сотрудничеству – биологически заложенный инстинкт. При этом общество скрепляется и культурной передачей кодексов поведения, внушающей его участникам комплекс нравственных принципов и требующей поступаться индивидуальными эгоистическими интересами ради общего блага. Я уже упоминал, как важны первые услышанные истории для развития нравственных представлений ребенка, которые в свою очередь образуют стержень его личного нарратива. В этой главе мы разберем более подробно, как под влиянием общества продолжает формироваться наше самовосприятие.