Иллюзия себя: Что говорит нейронаука о нашем самовосприятии
Насколько далеко мозг может в этом зайти, мы все имели возможность наблюдать в 2015 г., когда интернет взорвало фото платья – сине-черного или бело-золотого. Все началось с поста в соцсетях, где на снимке красовалось отделанное кружевом платье в цветную полоску. Кому-то из зрителей полоски казались бело-золотыми. Кому-то сине-черными. Ученые, завороженные этим феноменом, провели несколько исследований, чтобы разобраться в причинах очевидного разногласия. Как показало одно из исследований, 57 % людей видят платье сине-черным, 30 % – бело-золотым, а еще 11 % – коричнево-синим{44}. Что еще интереснее, на восприятие оказалось невозможно повлиять, меняя фон, на котором демонстрировалось платье. Как и положено при байесовских прогнозах, на восприятие платья влияют предшествующие, априорные предположения – в данном случае об освещенности, то есть о том, при естественном свете сфотографировано платье или при искусственном. Эти предположения исследователи модифицировали, привлекая внимание смотрящего зрительным сигналом, предполагающим либо один, либо другой вариант освещения. Им это удалось, поскольку зрительное восприятие – как и любое другое, – активный процесс. Вы сами решаете, на что смотреть. Исследователи показали, что восприятие может меняться при взгляде на разные части изображения. Повращайте его, и вы получаете возможность выбрать, на каких участках снимка сосредоточиться, чтобы подкрепить уже имеющийся у вас прогноз о цвете платья.
Если подобный маневр срабатывает на столь примитивном элементе, как зрительное восприятие, он наверняка сработает и на внутренних ощущениях. Возможно, даже с большей вероятностью, поскольку в этом случае у вас не будет внешней общей истины, с которой можно сравнивать впечатления. Например, если вам тревожно, выбор у вас следующий: либо истолковать свои ощущения как тревогу, либо, сосредоточиваясь на других сторонах этого чувства или изменив дыхание, изменить само ощущение, подстраивая его под другую интерпретацию. На этой идее агентности основывается методика когнитивно-поведенческой терапии. Но это, надо полагать, не предел?
Подгонять под иные интерпретации можно не только ощущения, но и все самовосприятие. Для этого потребуется сознательный сдвиг текущего нарратива вашего «я». Поворот сюжета, если хотите. В предельном своем проявлении этот сдвиг способен превратить вас в совершенно другого человека. В следующей главе мы рассмотрим как – и зачем – мы в разных обстоятельствах предъявляем разные версии себя.
Глава 6
Все ваши «я»
Я начал эту книгу с утверждения, что у каждого из нас три версии себя, распределенные по трем временны́м измерениям, – прошлое, нынешнее и будущее «я». На самом деле таких «я» гораздо больше. Все мы носим в голове разные представления о самом себе. Это версии, которые мы выводим на сцену в определенных социальных ситуациях, и они, в свою очередь, отличаются от той, которую мы приберегаем для моментов, когда остаемся наедине с собой. Сейчас вы уже, наверное, догадываетесь, что вопрос, какая из версий и есть «подлинная», только уведет нас в сторону. В силу способности человека диссоциировать – дробить свою личность – подлинными будут все версии.
Концепция множественности нашего «я» не нова. Зигмунд Фрейд, как известно, делил психику на три части – ид, эго и суперэго. Карл Юнг несколько позже доказывал, что у каждого из нас есть «тень», то есть темная сторона личности, способная временно подчинить себе сознание. Но ни Фрейд, ни Юнг не считали эти составляющие нашей личности полноценно развитыми и самодостаточными. Предполагалось, что львиная доля личности скрыта, как нижняя часть айсберга, в глубинах подсознания. Однако на рубеже XIX–XX вв. все больше психиатров приходило к убеждению, что некоторые пациенты могут скрывать в себе множество разных и при этом полноценных личностей.
Концепция множественности личности продолжала набирать популярность на протяжении всего XX столетия в значительной мере благодаря ряду книг и фильмов, поражавших воображение публики. Большинство психиатров между тем терялись в догадках насчет расстройства множественной личности (РМЛ). «Оно действительно существует? – спрашивали они. – Как его лечить?»
Четкого ответа на эти вопросы у нас нет до сих пор, но в эволюции нашего понимания РМЛ, которое сейчас называют диссоциативным расстройством личности (ДРЛ), можно отыскать важные ключи к разгадке тайны текучести и изменчивости наших представлений о себе.
О том, что в одном человеке может существовать несколько личностей, широкая публика узнала в 1906 г., когда невролог из Бостона Мортон Принс выпустил книгу, представлявшую собой историю одной из его пациенток{45}. Начинается книга вот с такого описания:
У мисс Кристины Л. Бичем [имя вымышленное] развилось несколько разных личностей. Помимо подлинной, изначальной ипостаси, той самой, которая была предназначена ей природой, она может представать еще в трех разных. Я говорю «трех разных», поскольку каждая из них, пользуясь тем же телом, что и другие, обладает тем не менее совершенно самобытным, не похожим на остальные характером. Различия проявляются в ходе мыслей, взглядах, убеждениях, идеалах, темпераменте, вкусах, привычках и воспоминаниях. Две из этих личностей совершенно не ведают друг о друге и о третьей. Личности являются и уходят в калейдоскопической последовательности, зачастую сменяясь не единожды за сутки.
Так или иначе, Принс предложил описывающую расщепление сознания терминологию, которая составляет сейчас неотъемлемую часть нашего психологического пейзажа. Отметим, что Принс провидчески избегал словосочетания «множественность личности», предпочитая термин «раздробленная», подчеркивающий, что вторичные личности – это лишь часть изначального, цельного «я». Он еще называл их альтернатами, и другие психологи стали обозначать их именно так (или сокращенно альтерами).
Мисс Бичем обратилась к доктору Принсу вовсе не из-за множественности своей личности. 23-летняя пациентка пришла к нему лечиться от «неврастении» – за этим расплывчатым диагнозом тогда подразумевали целый букет физических симптомов. В случае мисс Бичем в этот набор входили головные боли, бессонница, боли в теле, слабость и потеря аппетита.
Арсенал средств лечения у психиатров той эпохи был невелик. Из снадобий использовались успокоительные – главным образом морфин и хлоралгидрат. На них в XIX в. держалась работа всех психиатрических лечебниц, поскольку они крайне эффективно действовали на перевозбужденных пациентов, позволяя утихомирить их и погрузить в сон. К началу XX в. успокоительные перебрались и в обиход – к ним стали прибегать страдающие от тревожности и бессонницы. О том, как действует на человека морфин, нам хорошо известно, тем более что он популярен по сей день. А вот хлоралгидрат не употребляется по меньшей мере с конца 1990-х гг. Однако столетие назад именно им пользовались в тех целях, в которых впоследствии станут применять клофелин. На сленге мошенников смешанный с алкоголем хлоралгидрат назывался «Микки Финн», а «подсунуть Микки» значило подсыпать в бокал хлоралгидрат. Полученный коктейль гарантированно вырубал жертву и стирал память о дальнейшем.
Доктор Принс не говорил прямым текстом, назначал ли он пациентке морфин и хлоралгидрат, но мы предполагаем, что назначал, поскольку «традиционные методы», по его собственным словам, на мисс Б. не подействовали. После этого 5 апреля 1898 г. он применил к ней гипноз. Согласно записям, когда через несколько дней он повторил процедуру, мисс Б. сразу стала лучше спать и у нее появился волчий аппетит. Однако в последующие недели у пациентки под воздействием гипноза начали проявляться альтернативные личности. Первая из обозначившихся называла себя Крис – уменьшительное от Кристины. Позже Крис переименовалась в Салли и обрела занятную манеру говорить о себе в третьем лице.
Со временем доктор Принс пришел к выводу, что Салли и Кристина – разные личности. Если Кристина была тревожной и угрюмой, то Салли – бойкой, живой и «обольстительной чертовкой». Салли заикалась, Кристина – нет. Салли не любила Кристину, называла ее «стоеросовой дубиной» и выкуривала сигарету, чтобы ее мерзкий вкус остался во рту у Кристины.