А.Беляев Собрание сочинений том 7

— Да это просто автомобили едут, — сказал кто-то.
— Не автомобили, а грузовики, — поправил другой.
— Что-то уже очень много! — послышался третий тревожный голос. И неожиданно тревога передалась всем.
Через несколько минут в деревню въехал автомобиль, а за ним пять или шесть грузовиков, наполненных солдатами. Солдаты соскочили с грузовиков и разбили лагерь на площадке перед бунгало Джемса. С угрюмым вниманием следили собравшиеся райоты за прибывшими.
С первыми лучами солнца в деревню явился Джемс, в сопровождении очень молодого офицера. За ними, точно на смотру, промаршировала колонна солдат-англичан. Одного роста, в одинаковых, хорошо сшитых костюмах, они были похожи друг на друга, как штампованные пуговицы их мундиров.
Остановившись у хижины Ашоки, Джемс обратился к райотам с речью. Он напомнил им все их преступления, вплоть до попытки сжечь его живьем, и заявил, что если они не выдадут немедленно зачинщиков и не уплатят налогов, то он принужден будет передать власть военному командованию.
Джемс обратился к Ашоке:
— Вот ты, например, не уплатил налога. Я знаю, у тебя должны быть деньги, так как ты занимал у Назир-хана. Согласен ты немедленно внести?
Ашока посмотрел в глаза Джемса и тихо, но твердо ответил:
— Нет. Ни я, ни кто другой не внесет налога. Так мы все решили. Но сжигать тебя мы не собирались. Мы гнались за другим… за собакой…
В толпе глухо засмеялись.
Джемс побледнел. Впервые Ашока обратился к нему на «ты». Сдерживая кипевший гнев, он сказал как можно хладнокровнее:
— Ты отказываешься? В таком случае за долг придется взять твоего слона. — И Джемс отдал приказ полицейскому отвести слона в лагерь.
В это время Крихна подошел со слоном к дороге. Ашока выхватил из рук сына тяжелый железный дедовский анк (жезл, при помощи которого управляют слоном) и крикнул:
— Хобот, Тинти!
Слон тотчас повернул хобот, Ашока ступил ногою на его закрученный конец и ухватился за клык, слон подбросил Ашоку хоботом, и через секунду старик уже сидел на шее животного.
Подняв анк над головой, Ашока воинственно крикнул:
— Вперед, Тинти!
Слон издал громогласный звук и направился на шеренгу солдат. Те невольно посторонились. И стон прорвал бы их цепь. Но вот молодой офицер-англичанин с нежным, почти девичьим лицом, на котором застыла презрительная улыбка, вынул из кобуры револьвер и прицелился в голову Ашоки. Раздался выстрел. Кровь залила лицо старика. Выронив анк, Ашока свалился на землю. Крихна с воплем бросился к отцу, но полицейский сильно ударил юношу прикладом в висок. Крихна упал рядом с трупом отца, а полицейский повел Тинти в лагерь.
— Так поступят с каждым ослушником! — резко крикнул по-английски офицер.
— Так поступят с каждым, кто меня не слушается! — перевел Джемс и добавил: — Немедленно выдайте мне Бандусара.
Но толпа стояла неподвижно. Неожиданно вперед выступил санниази. Его желтая одежда горела в лучах утреннего солнца, как червонное золото. Подняв к небу глаза и руки, он начал говорить о братстве, любви, милосердии и призывал не проливать крови. Офицер слушал его некоторое время, хотя и не понимал, затем нетерпеливо махнул рукою, предлагая санниази отойти в сторону. Но взгляд проповедника был направлен на освещенное солнцем облако.
— Огонь! — крикнул офицер.
И райоты падали, как колосья под серпом. Одним из первых упал ничком, с протянутыми вперед руками непротивленец санниази.
Сопротивление райотов было сломлено. Джемс вновь стал их полноправным начальником.
IX. ДОРОГОЙ ЧАНДАНА
Крихна пришел в себя только ночью. Голова его сильно болела. Всю ночь он не спал, все думал, глядя на небо.
Над Крихной пролетало алое разметанное облако. Юноша смотрел на него, продолжая думать все ту же напряженную думу, как будто решал какую-то трудную задачу. И вдруг он решил ее.
— Красная рубаха! — прошептал он, протягивая руку к облаку.
Вечером того же дня Крихна вместе с Бульбуле отнес тело отца на берег реки, разложил костер и поджег сухие поленья. Бульбуле затянула протяжную погребальную песню.
 
Когда костер догорел, Крихна собрал пепел, всыпал в большой глиняный горшок и пустил его в воду. Горшок мягко закачался на волнах.
Крихна провожал его глазами, и ему казалось, что с этим горшком навсегда уплывает его мирное прошлое. Горшок скрылся за поворотом. Крихна долго глядел на реку, которая стала вдруг иною.
Весь мир стал иным.
Потом он тряхнул головой, подошел к Бульбуле и положил ей руки на плечи.
— Прощай, Бульбуле! Я ухожу.
— Куда, Крихна? — испуганно расширила глаза девушка.
— Я еду в горы — к Чандану и его повстанцам.
Крихна круто повернулся и крупными шагами начал удаляться от девушки. Сцепив пальцы, она стояла неподвижно и глядела ему вслед. А он все ускорял шаги, боясь услышать за собой крик покинутой. Он знал, что даже крик девушки не остановит его. Но будет еще больнее, сердце его обольется кровью — и он почти бежал.
Так и есть. Она кричит. Но в этом крике послышалось что-то такое, что заставило его замедлить шаги. Так не кричат раненные насмерть.
— Крихна! Стой, Крихна! Подожди меня!
Бульбуле метнулась вперед. Быстро догнала Крихну и, схватив его за руку, горячо заговорила:
— Я пойду с тобой, Крихна. Возьми меня с собой!
Крихна посмотрел на нее. Полудетское лицо стало суровым.
— Я научусь стрелять из ружья. Не гони меня! Я ведь сильная и ловкая, Крихна!
— Ладно! — тряхнул головой юноша. — Идем вместе.
Не оборачиваясь в сторону деревни, оба зашагали к джунглям.
  
ВЕСЕЛЫЙ ТАИ
 
 
ТАИ ТАНЦУЕТ
Он пришел в лес с песней.
Багровый клуб лучей заходящего солнца запутался в чаще и, словно задыхаясь, угасал. Нетерпеливая тропическая ночь, не ожидая заката, вступала в лес с востока, ложилась на сухую почву, поднималась по толстым стволам вверх.
В лесу раздавались последние удары топора. Слоны спешили до наступления темноты дотащить срубленные деревья к спуску. С ветки на ветку, с дерева на дерево прыгали веселые серые белки — они торопились укрыться в своем дупле, пока не раскрыл свои ночные, бесшумные крылья когтистый филин. Лес засыпал.
В это время раздалась в лесу его песня.
— Ну и голос! — сказал старый малаец и даже прикрыл глаза от удовольствия.
— Как серебряный колокольчик!
— Соловей садов богдыхана! — заметил кули.
— А песня! Как речной ручей разливается!
Лесорубы, с топорами на плечах направлявшиеся в лагерь, приостановились, заслушавшись неведомого певца.
Совсем стемнело. И теперь казалось, что это поет сама ночь.
Странная песнь! Переливается. Как будто веселая, а грустно от нее. Но в грусти — надежда. Щемит сердце, и смеяться хочется…
Вот певец подошел к лагерному костру. Стройный бронзовый юноша в одних шароварах из свернутого куска материи — понунга. Волосы на голове собраны в пучок. Его зубы не были черны от бетеля, как у большинства сиамцев, и в улыбке сверкали ослепительно. Глядя на эту широкую, открытую улыбку, лесорубы невольно заулыбались сами.
— Веселый таи [10], — сказал старый кули.
Так и пошла за ним кличка — Веселый Таи. Никто не поинтересовался его именем.
— Здравствуйте, вот и я! — сказал Таи, бросая топор на землю.
— Здравствуй! — ответил за всех малаец Чумалонгкорн. — Ты хорошо поешь. Садись.
— Попить бы! А где ваши бараки? — спросил Таи.
Лесорубы рассмеялись.
— Чем тебе не бараки? — сказал лао [11], показывая на шалаши из веток. — Дождь промочит, солнце высушит.
— Но мне говорили…
— …Бараки, столовые, горячие обеды, и деньги греби лопатой? Не правда ли? Все мы попадаемся на эту удочку. А за водицей изволь сходить к ручью. Рукой подать, если она у тебя длиной в тысячу слоновьих хоботов. Вот ведра. Чумалонгкорн проводит тебя.