А.Беляев Собрание сочинений том 7

— Но скажите, уважаемый профессор, — вновь спросил Брауде, — сколько же миллионов лет должно пройти, пока образуется ваша солнечная система?
— Часов, вы хотите сказать?
— Как часов?
— Очень просто. Эта будущая планетная система приблизительно в сто сорок миллиардов раз меньше Солнечной системы. По моим расчетам, диаметр будущего солнца этой системы будет равен сантиметру, диаметр крайней орбиты будет около тридцати двух метров, а диаметр такой планеты, как Земля, будет меньше одной десятой миллиметра. Кроме того, я искусственно ускорил процесс развития. По предварительному вычислению, на образование планет потребуется около двух тысяч часов, от появления первого организма до говорящего человека — семьсот часов, а тот период, который прожило наше человечество, пройдет в этом мире в сорок секунд. Такое соотношение времени в соответственно увеличенном масштабе существовало в нашей Солнечной системе. Условно для Земли эти цифры таковы: если принять за двадцать четыре часа период от появления первого беспозвоночного существа, то от позвоночного до человека протекло семьдесят часов, а вся история говорящего человека до настоящего времени уложится в четыре секунды. Вся история человечества с того момента, когда человек начал говорить, и до настоящего времени занимает лишь одну шестидесятитрехтысячную часть периода, потребовавшегося первичному организму, чтобы превратиться в современного человека.
— Неужели вы предполагаете, что и здесь, в этом мире, на микроскопических планетах появится человечество?
— А почему бы и нет? От появления до гибели планетной системы это человечество будет жить всего несколько наших минут. Но для них наши минуты будут равняться миллионам лет. В эти пять-шесть минут будут сменяться поколения, создаваться и гибнуть государства, войны и революции будут потрясать «мир», люди — рождаться, страдать, думать о бесконечности, считать себя «венцом творения» и умирать… Быть может, здесь родятся великие астрономы, которые будут изучать Вселенную. Но стенки стеклянного шара им будут недоступны по своей неизмеримой отдаленности, о них они не узнают никогда… Возможность существования такого микрокосма допускал наш русский поэт Валерий Брюсов. Правда, он писал о мире электронов. Он говорил:
 
 
Их меры малы, но все та же
 
Их бесконечность, как и здесь;
 
Там скорбь и страсть, как здесь, и даже
 
Там та же мировая спесь.
 
Их мудрецы, свой мир бескрайный
 
Поставив центром бытия,
 
Спешат проникнуть в искры тайны
 
И умствуют, как ныне я;
 
А в миг, когда из разрушенья
 
Творятся токи новых сил,
 
Кричат в мечтах самовнушенья,
 
Что бог свой светоч погасил.
 
 
Профессор Вагнер перевел это стихотворение на немецкий язык и выразил сожаление, что не может передать красоты чеканного стиха поэта.
— Изумительно! — воскликнул Брауде и полушутя задал вопрос: — А вдруг и наша Вселенная заключена в такой же стеклянный шар и является только лабораторным опытом какого-нибудь космического профессора Вагнера?
— Не думаю! — серьезно ответил Вагнер. — Хотя подобие шара, может быть, и существует. Ведь Эйнштейн доказывает кривизну «бесконечного» мирового пространства. Во всяком случае, если бы такой сверх-Вагнер и был, он не божество, как не бог и я: я не «творю» миры, а только пользуюсь вечными мировыми силами, которые прекрасно обходятся без творца.
— А скажите, профессор, мы не сможем увидеть это микроскопическое человечество, наблюдать его историю?
— Боюсь, что нет. Микроскопичность этого мира, необычайная быстрота его времени делают недоступным для нас наблюдение, как если бы этот мир был отдален от нас миллионами километров. Здесь миллионы лет протекают в минуту. Это превосходит наши земные восприятия. Но я пытаюсь проникнуть и в эту тайну. Я предполагаю устроить особый телемикроскоп и снимать при помощи особого кинематографа, делающего тысячи снимков в секунду; затем увеличивать снимки на экране и показывать их в замедленном темпе. Но и при такой быстроте съемок каждый из отдельных снимков, вероятно, зафиксирует моменты, отделенные столетиями их времени.
 
— А если бы удалось замедлить движение их планет?
— Этим самым мы сразу удлинили бы их жизнь, хотя они едва ли заметили бы это, так как одновременно замедлились бы все процессы их органической и психической жизни. И тогда мы могли бы войти с ними в сношение хотя бы при помощи радио. Едва ли нам удалось бы создать приемники такой чувствительности, чтобы они реагировали на самые «мощные» передающие станции этого микроскопического мира! Но в конце концов нет ничего невозможного!
— Смотрите! Смотрите! — воскликнул Шмидт. — Центральное ядро все уплотняется и светит сильнее, а от туманности отделяется сгусток!
— Не так скоро! Просто вы привыкли к темноте комнаты; а «сгусток» — одна из будущих планет — образовался уже несколько дней тому назад, но вы увидали его только сейчас, когда туманность повернулась к вам.
Однако мне пора, работа ждет меня! — И профессор Вагнер ушел в кабинет.
А Брауде и Шмидт как зачарованные смотрели на стеклянный шар, где медленно вращалась голубоватая туманность нового мира, созданного человеком.
III. «ВОЛШЕБНАЯ КОРОБОЧКА»
Профессор Вагнер не ошибся: «игрушка» чрезвычайно заинтересовала Шмидта. Брауде не отставал от него. Они часами сидели в темном зале перед стеклянным шаром и наблюдали за изменениями светящейся туманности.
Зрелище было действительно захватывающее.
Туманная космическая масса все уплотнялась, принимала очертание шара и с каждым часом светила ярче. Голубоватый свет белел. На него уже было больно смотреть незащищенным глазом. Пришлось надеть дымчатые очки. Вокруг светящегося шара появилось кольцо с утолщением, как бы узлом, на одном месте. Кольцо разорвалось и, постепенно укорачиваясь, слилось с «узлом».
Брауде и Шмидт приветствовали появление первой планеты, которую они назвали «Нептун». Скоро появились и другие планеты, а около них роились спутники — «луны», вращавшиеся с необычайной быстротой. Новый солнечный мир жил полной жизнью, играя всеми цветами радуги, накаленная фотосфера центрального «солнца» уже ярко освещала стеклянный шар. От него распространялся свет и в зале.
— Глядите, — говорил Шмидт, — сейчас на этой планет-ке ночь. Однако какие протуберанцы выбрасывает «солнце»!
— На «Нептуне», может быть, скоро появятся ихтиозавры и прочие чудища…
И они вновь замолчали, погрузившись в созерцание.
— Скоро вместо старых электрических ламп в наших комнатах будут гореть настоящие солнца, — сказал Шмидт после паузы.
— Да! Но удастся ли нам видеть развитие органической жизни и человека? — интересовался Брауде.
— Профессор Вагнер обещает. Он усиленно работает над своим телемикроскопом.
— Вы не ощущаете, от шара как будто исходит тепло? — спросил через некоторое время Брауде.
— Этого не может быть. Внутренность шара абсолютно лишена воздуха, который мог бы проводить тепло, — ответил Шмидт.
Брауде подошел к шару и попробовал его рукой.
— Шар нагревается!
— Странно!.. Надо позвать профессора Вагнера.
Вагнер быстро работал в своем кабинете над какими-то сложными машинами. На руках его были перчатки из материала, напоминающего резину.
Когда он узнал новость, то на минуту погрузился в задумчивость.
— Очевидно, где-то просачивается воздух! — сказал он.
— Но ведь это ужасно! — воскликнул Брауде. — Шар будет нагреваться, и тогда…
— Стекло может лопнуть…
— И вдруг произойдет распад внутриатомной энергии!.. Ведь это будет катастрофой?..
— Не столь страшной, как вы воображаете. В публике распространено мнение, что один грамм материи может выделить при распаде атома энергию, которая равна выделяемой при сгорании двух тысяч тонн угля. Это неверно. Реальная внутриатомная энергия составляет только восемь десятых процента этой фиктивной энергии. Притом весь атомный материал нашего нового мира ничтожен. Вы знаете, что, если уплотнить громадное газообразное тело настоящей кометы, оно вместится в наперстке. Какую же ничтожную долю составит этот ничтожный мирок! Но все-таки взрыв может получиться изрядный. Надо принять меры…