Совершенство (СИ)

Интересуюсь:
— А причем здесь я?
— Говорит, ей собаку не с кем оставить.
Так это соседка клыкастого монстра вызвала врачей?
— И чем я смогу помочь? — до сих пор не понимаю я. — Я ведь к этой жуткой псине на метр не подойду.
Всё же зачем-то обуваюсь и плетусь следом за фельдшером в соседнюю квартиру.
Там в ярком пятне лампы дневного света мужчина-врач с блестящими нитями седины в темных волосах разговаривает с моей соседкой. Одетая в свой несуразный велюровый костюм, она виновато опускает глаза на собственные ноги, одна из которых как-то неестественно вытянута и перебинтована.
Не прерывая их разговора, вхожу. Озираюсь. Планировка соседней гостинки точь-в-точь как у моей, разве что мебель другая. Отыскиваю боязливым взглядом пресловутую псину, боясь, как бы не бросилась на меня из какого-нибудь угла. Но пес обнаруживается чинно сидящим у дивана и выглядит озадаченным и непривыкшим к такому скоплению народа в собственном доме.
— Здравствуйте, — повернувшись к входу, у которого я растеряно мнусь, здоровается доктор. — Вы соседка, я так понимаю? Нам нужно госпитализировать Елену в тысячекоечную больницу, у неё серьезный перелом, требуется лечение в условиях стационара. А собаку оставить некому. Сможете помочь?
Смотрю на соседку. До этой минуты я даже понятия не имела о том, как её зовут, не говоря уже о желании прийти на выручку. Елена тоже поднимает глаза на меня. В них плещется волнами боль от перелома, разочарование, вина и досада. Она не просит меня позаботиться о жуткой псине. Понимает, что откажу. Но ведь врач уже попросил.
Внутри возникает странная легкость. Ускоряется пульс. Чувствую, как внутренности будто вибрируют от чистоты и правильности порыва в кои то веки совершить что-то хорошее.
Чертенок сказал бы, что именно такой порыв привел нас в этот жуткий, оккупированный тараканами, дом, и лишил всего, к чему мы привыкли. Вот только нет больше никаких «нас». Есть я одна. И только я теперь принимаю решения о том, что правильно, а что нет.
— А он меня не сожрёт? — интересуюсь, уверенно делая шаг вперед.
Глаза соседки увеличиваются в размере. Она не ожидала такого вопроса, а врач с добродушной усмешкой наклоняется и вместо ответа гладит монстра по широкой светлой шее. Видимо, то, что сотрудники скорой помощи живы и здоровы должно являться показателем его безобидности. Но я полна сомнений. Пес точно какой-то бойцовской породы. К таким лучше не подходить без необходимости. Елена тихо произносит:
— Мак не укусит. Он слишком добродушный для своей породы, даже заводчица говорит, что он и мухи не обидит.
Вот пусть бы заводчица его и забирала. Но то, что пес не оттяпал руку бесстрашному врачу, немного обнадеживает и я подхожу к зверю ближе. Трогаю короткую шерсть, колючую и жесткую, как у щетки. Спрашиваю:
— Это надолго?
— Не меньше месяца, — вздыхает доктор. — Перелом нехороший. Нужно время и на лечение и на реабилитацию.
Снова смотрю на соседку. Неужели больше некому позаботиться о ее монструозной псине? Зачем она вообще завела такую собаку? И, видимо, мои сомнения написаны на лице, потому что Елена произносит:
— Его моей дочери подарили, ещё когда в институте училась. А потом она замуж вышла, родила, а у внука на шерсть аллергия. И больше мне некого попросить взять Мака на время.
После этого она опускает взгляд на собственную ногу. Не завидую её состоянию и положению и даже ловлю себя на жалости. Лишиться возможности свободно передвигаться на целый месяц — такое себе удовольствие.
Перебороть свой страх непросто, но я снова глажу пса по холке. Тот в ответ морщит лоб, словно пытаясь понять, нравлюсь я ему или нет. Интересная у него мимика. Но, когда он сидит так спокойно и расслабленно, то не вызывает у меня прежнего ужаса. Смотрю на собственное отражение в его больших круглых зрачках, и пес осторожно ведет черным кожистым носом, принюхиваясь.
Мне даже принюхиваться не надо, чтобы почувствовать, что он пахнет псиной, и вспомнить, что вообще-то не люблю животных. Но меня же никто не просит его любить. Потерплю месяц. Но, кажется, этот месяц будет долгим.
 
— Ладно, — говорю, стараясь заглушить доводы здравого смысла о том, что о подобном опрометчивом обещании я, вероятнее всего, сильно пожалею.
Соседка, удивленная моей неожиданной сговорчивостью, рассказывает о том, где нехитрое собачье приданое: огромный мешок с кормом, который я перетаскиваю к себе, и миски на металлической подставке. Рассказывает о том, как часто гулять, мыть лапы и прочее. Стараюсь запомнить, но получается плохо.
— Спасибо тебе, — искренне говорит Елена, пока подошедшие из машины санитары перекладывают её на носилки, и заминается на мгновение, понимая, что даже имени моего не знает.
Уголок губ вздрагивает, когда я представляюсь:
— Милана.
— Спасибо тебе, Милана.
Когда носилки собираются уносить по коридору к лестнице, вспоминаю вдруг:
— А почему «Мак?
Хочется знать, Бигмак он всё-таки, или Макбук? Но, оказывается, что ни тот и ни другой.
— Макиавелли, — отзывается соседка.
— Это в честь философа, который «Государя» написал?
Не читала его трудов, но, кажется, проходила что-то такое в школе. И снова оказываюсь не права. Елена объясняет.
— Нет, в честь какого-то темнокожего певца, который взял себе псевдоним в честь того, первого, который философ.
Потом соседку всё же уносят на носилках, а я остаюсь в коридоре подъезда, сжимая в руках плотную ленту собачьего поводка и пытаясь вспомнить, какой певец выступал под таким псевдонимом. Кажется, я такое не слушаю и дочь Елены явно или сильно старше, или моложе меня. Тяну поводок, ворча:
— Пойдем, певец-философ.
Оказавшись в моей гостинке, Мак долго бродит, громко цокая по линолеуму когтями. Обнюхивает каждый угол, сует везде свою жуткую морду, иногда подходит и тычет мокрым носом в мои колени, пока я сижу и смотрю за его хождениями, не найдя себе иного, более полезного занятия.
Нужно научиться быть хозяйкой этого клыкастого монстра, следить, чтобы он не сожрал меня или еще кого-нибудь. Придется снова искать работу. И не звонить Нестерову. Звучит как план. Ну почти.
Тишину, нарушаемую лишь стуком когтей Мака, разрывает писк телефонного сигнала, оповещающего о новом сообщении. Оно от Ирэн. Сегодня мы обменялись номерами, чтобы я могла вернуть ей деньги, как обещала.
«Мил, ко мне после сегодняшнего эфира с тобой столько народу записалось, что деньги можешь не возвращать. Считай, что по бартеру поработали. Но подписчики столько вопросов шлют про тебя, что, я думаю, зря ты ушла из соцсетей».
Отвечаю ей, а сама не могу избавиться от мысли, что начинаю скучать по тем временам, когда считала себя блогером. Пальцы доведенным до автоматизма движением открывают профиль соцсети, из которого я вышла, психанув после видео Березы.
И, хотя количество подписчиков прежнее, на значке уведомлений наклейка о том, что их больше пятисот. В основном вопросы из серии «что случилось» и «куда пропала». Много свежих, сегодняшних, о татуировке и о том, почему я расплакалась, неужели настолько больно? Кто-то интересуется тем таинственным мужчиной, что так сильно изменил мою жизнь, кто-то правдивостью суждений Березы. Со мной остались лишь самые стойкие, верные и любопытные.
Но я не могу вернуться и удовлетворить их любопытство, потому что той Миланы Авериной — красивой, уверенной в себе, холеной и высокомерной, больше нет. Как нет больше той красивой картинки, которую все они привыкли видеть. Есть я. А такую меня, как сейчас — обычную и уязвимую неудачницу никто не знает и вряд ли захочет знать.
Постукиваю пальцами с облупившимся гель-лаком по экрану и, швырнув айфон на диван, отправляюсь греть чайники, чтобы помыться. Мак укладывается у входной двери и, кажется, спит, пуская слюни на коврик. Во сне он не выглядит таким жутким, и я уже прохожу мимо пса совсем без опаски.
Воспоминания о счастливых блогерских временах не отпускают пока я моюсь в прохладной воде. Несмотря на то, что за день дом прогрелся от летней жары и температура достаточно высокая, я все равно мерзну и стараюсь побыстрей смыть с кожи пену от геля. Дрожу, заворачиваясь в полотенце и выхожу из ванны.