Путь отмщения
Путь отмщения
Девицы! видя по сему,
Сколь трудно ложный шаг исправить,
Не верьте сердцу своему:
Оно вам сети может ставить.
Не всё то истина, что льстит;
Не всё то злато, что блестит. [1]
Глава первая
Не секрет, что па владел лучшим участком на всем Гранитном ручье, — бьюсь об заклад, потому его и убили.
Я стояла в воде, пытаясь заставить работать забитый грязью насос, когда увидел а дым. Он клубами вздымался над чахлыми деревьями, будто сигнал самому Богу. Затем я услышала резкие мужские выкрики: точно несколько ястребов скопом нападали на добычу. В небе метались вспугнутые вороны.
Я свистом подозвала Сильви, свою лошадь, и она прискакала ко мне от водопоя. Мы помчались к дому, как адские летучие мыши, но все равно прибыли слишком поздно. Потому и поднялся шум: дело уже было сделано. Пламя пожирало бревенчатый остов дома, а па с выпученными глазами болтался в петле на мескитовом дереве. К югу оседало облако пыли, поднятой копытами лошадей.
Я спрыгнула с Сильви, выхватила ружье из седельного чехла и упала на одно колено. Нашла глазами цель, взяла ее на мушку, глубоко вдохнула и на выдохе нажала на спусковой крючок. В точности как учил меня па. Как мы тренировались с ним год за годом. Одна темная тень свалилась с лошади. Остальные умчались без оглядки…
— Так кого ты, говорил, ищешь?
Я смотрю на пузатого бармена:
— Никого. Еще виски.
Подталкиваю к нему пустую стопку, и он недовольно морщится. Однако у меня есть монеты, я горю жаждой мести и могу сейчас перерезать глотку любому, кто вздумает мне перечить.
Бармен плещет виски на донышко, я делаю глоток. На вкус — жидкий огонь.
— Не рановато ли напиваться в воскресное утро, парень?
Хоть я и не парень, но одета совсем как мальчишка. Брюки, ботинки. Любимая фланелевая рубашка. На голове стетсон. Длинные волосы я забрала под шляпу, чтобы не выдать себя. Когда я вбежала в дом, пытаясь спасти хоть что-нибудь, волосы загорелись. Теперь, когда подпаленные концы спрятаны под стетсоном, я ничем не отличаюсь от любого из грязных усталых мужчин, стекшихся сюда, на Виски-роу, в поисках выпивки. Разве что выгляжу молокососом, поскольку растительности на лице у меня нет. Впрочем, я давно усвоила: джентльмены в подпитии не отличаются особой наблюдательностью. Жаль, бармен трезв.
— Сколько тебе лет? — не отстает он.
— Сколько надо.
И это правда. Восемнадцать мне стукнуло два дня назад, еще до смерти отца. Одного я никак не возьму в толк: почему они убили па и сбежали, ничего не взяв.
Я чешу ребра через фланелевую рубашку и поглядываю в мутное зеркало позади барной стойки, где отражается этот сукин сын. Он сидит в углу, крепко обхватив стопку грязной ладонью, а другую руку прижимает к животу. Время за полдень, жара как в аду, а он в шерстяной рубахе и длинном сюртуке. Глаз не видно из-под шляпы, низко надвинутой на лоб, но дышит поганец с трудом. Его бьет крупная дрожь. Даю ему час или два. От силы три. Когда я его подстрелила, он сильно грохнулся с лошади. Так не падают, если пуля просто задела плечо или оцарапала шею.
Я-то думала, что убила его, но, похоронив па и проехав верхом на Сильви по дороге на юг, не обнаружила ничего, кроме пыли, сорной травы и следов крови, ведущих в сторону Прескотта. Ублюдок был так тяжело ранен, что мне не составило труда проскакать все пять миль по его следам. В городе он сразу свернул на Виски-роу. Я нашла его лошадь на привязи у салуна «Кварц-Рок»: седло измазано кровью, дорожка капель на земле ведет внутрь.
В одном бармен прав: народу в салуне многовато для Господнего дня. Вот только толстяк, похоже, не понимает, что крепкий алкоголь отупляет душу не хуже молитвы. Дьявол, да я раз десять пролепетала «О боже!», когда нашла па в петле на дереве, но почему-то Бог не вернул его к жизни.
Когда я обрезала веревку, па свалился к ногам, как куль с зерном. Мне пришлось закрыть ему глаза и перекатить тело на живот — невыносимо было видеть лицо отца, синее от побоев и с разбитым в кровь носом. На лбу ему вырезали ножом какую-то завитушку, когда пытали неизвестно ради чего, а еще обчистили карманы и сняли кольт с пояса. Не револьвер — красавчик: гладкая белая рукоять, отполированное до блеска дуло с узорчатой гравировкой. У меня в кобуре второй такой же. Кольты были парные, и один па подарил мне, а теперь я даже не могу их воссоединить.
Нелегкая была работа — копать могилу. Ма лежит под тем же мескитовым деревом, на котором нашел свою смерть отец. Па объяснил мне, почему похоронил ее здесь: душа должна покоиться в таком месте, где сможет укрыться зимой от стужи, а летом от зноя.
Он называл этот уголок мирным, и я знаю, что он и сам хотел бы лежать здесь. Роя могилу, я взмокла как свинья, и меня не отпускала мысль, что мерзавцы гуляют на свободе, пока я тут кидаю лопатой землю. Но па заслужил настоящие похороны. Больше всех на свете заслужил, чтобы его память почтили как положено.
Когда я перекатила тело в яму, оно приземлилось на бок, а руки-ноги развернуло под неестественным углом, как у сломанной куклы, — но, по крайней мере, па лежал лицом к маме. Так он и будет спать целую вечность, не сводя с нее глаз. Я забросала его землей, потом соорудила деревянный крест. Перочинным ножом вырезала: «Генри Росс Томпсон, умер 6 июня 1877 года», потом лопатой вбила крест в землю и, ни разу не оглянувшись, поскакала в Прескотт.
— Еще? — спрашивает бармен, глядя на мою пустую стопку.
— Еще, — киваю я, но на этот раз не пью. Две первые порции притупили боль, но мозги мне еще понадобятся. У меня за спиной старатели жалуются друг другу на неуловимое золото и сетуют, как сложно нынче заполучить участок с богатой жилой. Справа пара вояк из форта Уиппл храбро костит апачей. И еще девицы — эти, вихляя бедрами, снуют между мужчинами, подбирают повыше юбки и вываливают грудь напоказ, наклоняясь над столами.
Я им почти завидую. Под тугой повязкой, которой я замотала себе грудь, чтобы не топорщилась под рубашкой, кожа зудит просто адски. Снова скребу ребра, понимая, что деваться все равно некуда. Мы с па каждую неделю приезжали в Прескотт за припасами. И хотя прежде и ноги моей не было в «Кварц-Роке», сегодня лучше не рисковать. Еще не хватало, чтобы меня признали, когда руки чешутся довершить задуманное.
Я проверяю отражение в зеркале.
К ублюдку направляется шлюха. Она наклоняется и что-то ему говорит, но слов не разобрать. Он недовольно ворчит. Шлюха хмурится, затем все равно обнимает его рукой за шею и втискивается подлечу на колени.
— Я же сказал, не интересуюсь! — рычит он и спихивает ее.
— Ой, да брось! Не будь злюкой! — Она заламывает парню шляпу на затылок, и я мельком вижу его глаза-бусинки: припаренные, злые, сияющие демоническим блеском. — Даже в воскресенье не грех повеселиться.
Девица тянется к лацканам его куртки, собираясь поднять ублюдка на ноги и увести в задние комнаты, но нечаянно задевает рукой рану на животе.
— У тебя кровь, — говорит она, глядя на испачканные красным пальцы. И снова поворачивается к нему: — Господи, да ты…
Он с размаху бьет шлюху по лицу тыльной стороной ладони, она отлетает и врезается в стол золотоискателей. Стаканы с грохотом сыплются на пол; игральные карты белыми лепестками кружат в воздухе. Мужчины видят след от удара на щеке девицы и вскакивают.
Бандит первым выхватывает револьвер. Золотоискатели застывают как вкопанные. Вояки в мундирах напряженно замирают. Неподвижность накрывает салун тугой волной, как жара в прериях, а я тем временем изо всех сил делаю вид, будто меня интересует только стопка, зажатая в кулаке.