"Фантастика 2025-20. Компиляция. Книги 1-25 (СИ)

Она подняла на меня глаза, полные слёз, и я едва не поперхнулся сладковатым морсом. Вот же ведь война, сука, всех корёжит, нормальных баб под сволочей подкладывает. Во всяком случае, мне хотелось думать, что она нормальная. И Медынцева, похоже, посетили те же мысли, вон как ноздри раздуваются.
— Почему Гузик не есть служить в Красный армия?
— Его хотели забрать, но он на хуторе у родственников спрятался. А когда вы пришли, вернулся в город.
  
Мы с Медынцевым обменялись взглядами, после чего я с наигранным безразличием заявил:
— Гут, карашо еда. Теперь ми спать, ви есть нам стелить кровать.
Ну а куда деваться, приходилось играть роль наглых оккупантов. Нам постелили в горнице, а женщина с детьми уединилась в дальней комнате. Мне предстояло спать на хозяйской кровати, чувствуя себя настоящим захватчиком, а майору было предложено провести ночь напротив меня у другой стены на маленькой тахте, почти на уровне пола. Но перед сном он, будучи всё-таки соображающим в технике человеком, немного повозился с машиной, проверяя уровень масла и утрясая прочие технические моменты. А я тем временем с наслаждением стащил с ног хоть и слегка разношенные, но всё-таки жмущие мне сапоги. Поморщился, уловив исходящее от носков амбре, затем вспомнил, что в портфеле у убиенного майора были запасные, и решил, что утром надену их, а перед самым сном не без чувства внутреннего стыда попросил хозяйку постирать вонючий элемент туалета.
Когда в доме наконец установилась тишина, Медынцев шёпотом спросил:
— Ефим Николаевич, вы спите?
— Нет ещё, а что?
— У меня всё никак эта Мария из головы не выходит и этот её начальник, Гузик. Какая сволочь, бабу под себя положил, угрожая её с детьми немцам сдать. Так бы и придушил паскуду.
— Согласен, сволочь он распоследняя. Только ведь их судьбы сейчас между собой переплетены оказались. Придушишь Тузика — эту Марию с детьми и впрямь немцам сдадут, а дом спалят к чёртовой матери. Он хоть и гнида, но что-то вроде её охранной грамоты, а больше ей держаться здесь не за кого. Опять же, детей кормить чем-то надо.
— Это точно, детей не бросишь, — вздохнул майор и замолчал, задумавшись о чём-то своём.
Я повернулся на бок и под далёкое пение цикад постарался отключиться. Однако всякие мысли роились в моей голове, не давая нормально уснуть, и, прежде чем провалиться во тьму забытья, перед моим мысленным взором промелькнул образ Вари.
Видно, неспроста промелькнул, потому что дальнейшие события, хоть и могли на первый взгляд быть плодом бурной фантазии какого-нибудь дешёвого беллетриста, но случились в реальности. Но обо всём по порядку…
Утро началось с доедания вчерашней разогретой в печи каши и с парного молока, за которым хозяйка специально сбегала к соседке. Настроение у меня после вынужденной исповеди Марии было довольно мрачным, да и майор всё больше хмурился. А когда наша скромная трапеза подходила к концу, на пороге возник Гузик, сияющий, словно начищенный самовар.
— Доброго утречка вам, герры! Как спалось?
— Geh weg, der wiistling! — буркнул я, будучи уверенным, что вряд ли Гузик знает, как по-немецки звучит «развратник».
Судя по выражению лица Медынцева, тот тоже не понял, что я произнёс после того, как сказал на немецком «Пошёл вон», но догадался, что что-то не очень хорошее.
— А я похвалиться зашёл, — продолжал как ни в чём не бывало улыбаться начальник управы. — Нынче ночью мои люди партизанку поймали. Может, желаете посмотреть?
— Партизанен?
Мы с майором переглянулись. Конечно, обмениваться мыслями мы ещё не научились, но какие-то эмоции друг друга улавливали, и в этот раз, похоже, Василий Карпович думал так же, как и я.
— Гут, ви есть показать нам ваш партизанен, ми вас хвалить. Садиться в наш машинен.
По пути, вставляя исковерканные немецкие слова, Гузик рассказывал нам, что партизанку поймал ночной патруль. Полицаи заметили, как в темноте кто-то крадётся вдоль забора, затаились, а потом выскочили и взяли тёпленькой. При задержанной нашли документы на имя уроженки Луцка Валентины Васильевны Лященко и револьвер с полным барабаном. Ему, Гузику, доложили сразу, и он даже успел провести предварительный допрос, но задержанная пока молчит как рыба.
— Ничего, разговорим, — хищно осклабился начальник управы. — Пока не стали её сильно калечить, решили вот вам показать.
Возле управы царило небольшое оживление. При нашем появлении полицаи уже привычно отметились фашистским приветствием и криками «Хайль Гитлер!».
Медынцеву я велел оставаться в машине, а сам следом за приплясывавшим от нетерпения Гузиком проследовал в его кабинет.
— Присаживайтесь, господин майор, — показал он мне на своё место, — а я сейчас распоряжусь, чтобы сюда привели задержанную… Гришко! Ну-ка давай сюда партизанку, герр немец хочет на неё поглядеть.
Ну, герр немец и поглядел… И тут же едва не выпал в осадок, потому что порог кабинета переступила та, чью маленькую фотокарточку я хранил у своего сердца не один год. Пусть причёска её была ещё короче прежней, под глазами пролегли тени, а лицо исхудало, но я узнал её сразу и только невероятным усилием воли удержал себя на месте.
Варя, со связанными за спиной руками и с гордо поднятым подбородком, встала посреди комнаты и устремила взгляд в окно перед собой, и только после того, как Гузик снова начал распинаться перед герром майором, повернула голову в мою сторону. В таком виде, со связанными за спиной руками, в простой крестьянской блузке, под которой угадывались холмики грудей, она для меня выглядела на порядок привлекательнее длинноногой модели из эскорта какого-нибудь олигарха, одетой в тряпки от Версаче или Кристиана Диора. Второй раз за последние полминуты мне пришлось испытать приступ невероятного желания схватить её, прижать к себе и гладить её волосы, дышать ею и стать с нею одним целым…
По мере того как она меня узнавала, выражение её лица менялось несколько раз. Сначала оно было удивлённое, затем непонимающее, а закончилось всё выражением столь молчаливого презрения, смешанного с обидой и разочарованием, что, умей она испепелять взглядом, от меня на стуле уже остался бы прах. Сколько раз я представлял себе нашу встречу, но и в дурных снах мне не могло присниться, что она состоится при таких обстоятельствах.
— Эта фрау есть партизанен? — наконец произнёс я враз охрипшим голосом.
— Да-да, партизанка, только пока не сознаётся, — подхватился Гузик. — Молчит, зараза, я думаю, и документы у неё фальшивые. Там как раз подполье в Луцке повязали, похоже, она из их числа. Да и с чего бы ей с револьвером бегать? Ну, мы её ещё толком и не спрашивали. Разрешите, сейчас устроим допрос? У нас тут есть мастера, разом всё выложит. Или, может, сами хотите поучаствовать?
Я надел фуражку, поднялся, держа спину прямо и, чётко печатая шаг, несмотря на боль в натёртых пальцах, подошёл к пленной. Встал напротив, и мы замерли, глядя друг другу в глаза. Я молился, чтобы она не начала истерить, мол, сволочь, предатель, а я тебе письма писала, но всё ограничилось презрительным плевком в лицо и хриплым: «Подонок». За что Варя тут же была награждена крепкой затрещиной от стоявшего рядом полицая.
— Найн, не бить её! — крикнул я, с трудом удерживаясь от того, чтобы не залепить полицаю хороший хук справа, что выглядело бы, пожалуй, чересчур. — Ви не уметь вести допрос, и я забирать её в Ровно. Там с ней работать специалистен.
— Так… как же, а нам отчитаться надо, — залепетал Тузик. — Мы же её поймали, нам за каждого партизана по пятьдесят рейхсмарок обещали.
  
— Ви не доказать, что она являться партизанен. Но я есть писать вам расписка! Ви давать мне бумага и чернила.
Тузику деваться было некуда, пришлось довольствоваться распиской на немецком, предъявителю которой в комендатуре обязаны были выплатить пятьдесят рейхсмарок. На дорогу он выдал нам узелок с провизией, из которого торчало горлышко бутылки с неизвестным содержимым. После чего я не без внутреннего трепета ухватил Варю чуть выше локтевого сгиба и подтолкнул к выходу.