"Фантастика 2025-20. Компиляция. Книги 1-25 (СИ)
— Дык Васька Яхонтов, паразит, об том годе с Харькова приехал на заработки, на чаеразвесочную фабрику устроился. За пятьдесят рублёв сдаю ему комнату. Редкий раз тверёзым придёт.
— А чего ж, общежития фабрика не имеет?
— Откуда?!
— Не родственник он вам?
— К чертям такого родственника! Приютила на свою голову…
— А сдаёте по закону, имеется договор найма жилых помещений?
Тут вот глазки у старушки и забегали. Угу, понятно, в обход закона купоны стрижёт. И я ведь угадал с вопросом, подозревал, что во все времена в СССР и позже в России ответственный квартиросъёмщик обязан заключать с подселенцем соответствующий договор. Тут же, похоже, чёрный нал, проговорилась старушка на свою голову. С другой стороны, ей повезло, что попался липовый милиционер, но всё равно пока все карты раскрывать не будем.
— Нехорошо… Как вас по имени-отчеству?
— Клавдия Васильевна я, Старовойтова.
— Нехорошо, Клавдия Васильевна, обманывать государство. Оно о вас всячески печётся, а вы вон от него доходы утаиваете. Ладно, на первый раз простим, но чтобы завтра же пошли и заключили договор.
— Дык ведь с Васькой надо идти в жилконтору, а он рано утром на фабрику убежит.
— Ничего, мы ему сейчас лекцию прочитаем — пойдёт как миленький. А на фабрике объяснится, справку выпишут в жилконторе.
— А может, заарестуете?
— Может, и заарестуем, если слова не подействуют. Ну, где ваш дом-то?
— Дык вон уж, — в очередной раз «дыкнула» старушка, — почитай пришли.
Обитала бабушка в подвальном помещении с окнами на уровне мостовой. Два окна — две комнаты, с удобствами во дворе. В окнах свет не горел, наверное, спит уже постоялец.
Оказалось, нет, где-то колобродит, и дверь в квартиру нараспашку, хорошо, чужой кто не влез. Хозяйка запричитала, заохала, мол, зря товарищ милиционер шёл, теперь неизвестно, сколько ждать, пока этот бандит вернётся.
— Что ж, посидим, торопиться нам некуда, всё равно на ночном патрулировании, — приврал я, располагаясь на колченогом табурете у стола и закидывая ногу на ногу.
— А может, картошечки на конопляном маслице пожарить, а? Это я мигом, на керогазе-то.
— А что ж, не откажусь.
— И наливочки, не побрезгуете?
Бабуля извлекла из какой-то схронки початую бутылку с жидкостью тёмно-вишневого цвета, заткнутую бумажной пробкой. Откупорив её, я понюхал содержимое и удовлетворённо кивнул: мол, сгодится.
— Только немного, а то я на дежурстве.
— Дык сами и наливайте, товарищ милиционер, сколько требуется. Наливайте, а я вот уже картошечку почищу и поставлю готовиться.
Минут через двадцать передо мной на столе стояла небольших размеров сковорода, наполненная жаренной на постном масле картошкой. А рядом — краюха ноздреватого хлеба. Ну и стопка с наливочкой для аперитива. Ух, давненько я так не сиживал!
— А сами-то что?
— Я ужо потрапезничала, вы кушайте, кушайте… Чичас, глядишь, и этот злыдень заявится. Вы уж спуску-то ему не давайте, пригрозите каторгой.
— Нет у нас в Советском государстве каторги, Клавдия Васильевна.
— А чиво ж есть-то?
— Ну, тюрьма, лагеря, этого хватает…
— Ну вот лагерем и пригрозите, может, за ум возьмётся… Молочка али чайку? Этот-то обормот пришёл тут как-то пьяный, сунул мне коробку чаю, я её и спрятала. Мало ли, когда ещё пригодится.
— Приворовывает, значит, ваш постоялец?
— Э-э, того не ведаю, может, и купил, — заюлила старушка.
— Ладно, давайте чаю… и немного молока туда плесните.
От стола я отвалился, словно насосавшийся крови комар. Хорошо-то как, и совсем не хочется думать о плохом. Сейчас бы ещё покемарить часик-другой.
Хозяйка, видно, уловила мой осоловелый взгляд и предложила:
— Вы ежели вздремнуть желаете, то можете в той комнате прилечь. А Васька придёт, так сразу его и споймаете.
— Ладно, будем считать, это засада, — согласился я. — Только сапоги скину, а посплю в форме.
— Это уж как хотите, дело хозяйское.
Постель, конечно, не моя кроватка из будущего, но уж всяко лучше нар. Сунув револьвер под подушку, я повернулся на правый бок и тут же отрубился.
Глава 5
Постоялец не появился и утром. Бабушка меня не будила, так что сам я продрал глаза лишь в половине восьмого. Сев на кровати, сладко потянулся, морщась от лучика утреннего солнца, пробивавшегося в полуподвал. Происшедшее накануне казалось мне случившимся словно не со мной.
— Ой, как на Ваську-то похож! Вчера в потёмках и не разглядела толком, а чичас прямо одно лицо! Только побриться — и не отличишь, — замерла в дверном проёме бабуля с видавшим виды полотенцем в руках, взирая на меня с нескрываемым интересом.
— Что, серьёзно похож?
— Вот те хрест! — мелко перекрестилась старушка.
— А есть его фото? — спросил я неспроста, потому как в моей голове зародилась вполне очевидная мыслишка.
— Ежели только он, паршивец, документ дома оставил, — сказала бабка, делая ударение в слове «документ» на второй слог. — Чичас гляну.
Она принялась рыться в тумбочке и спустя несколько секунд извлекла на свет божий удостоверение личности, принадлежащее некоему Василию Матвеевичу Яхонтову, родившемуся в 1908 году в Змиеве Змиевского уезда Харьковской губернии.
— Паспорта у него не было?
— Да откель паспорт-то! Он, почитай, из села приехал, кто ж ему такой документ выдаст?
Ну да, в это время процесс паспортизации только налаживался, а то начитались Маяковского, что он там что-то из штанин извлекает, я-то только годы спустя узнал, что в стихотворении речь шла о загранпаспорте. В загранку — да, без паспорта никак, а внутри страны как-то обходились.
Приглядевшись к лицу изображённого на небольшой чёрно-белой фотографии человека, я понял, что он и впрямь чем-то смахивает на меня. Может, это знак свыше? На первое время могу закосить под Яхонтова, а там уж как-нибудь, с Божьей помощью… Правда, нужно ещё от формы сотрудника НКВД избавиться, заменив её на гражданскую. Хорошо ещё, что бабуля не разбирается в таких тонкостях, приняла меня за милиционера.
— Знаете что, Клавдия Васильевна, я, пожалуй, временно конфискую этот документ для проверки личности вашего постояльца. Если объявится, так ему и передайте. Потом повесткой вызовем в милицию, а заодно и ваш вопрос постараемся решить. Если внушение не поможет, будем применять к дебоширу более строгие меры.
— Вот спасибо, сынок! Я ж за тебя молиться теперь буду!
— Не надо молиться, ваше дело — вовремя докладывать о творящихся безобразиях. И не поселять у себя жильцов без соответствующего оформления документов… Ох, что-то есть так хочется!
— Так я быстро кашку пшённую с молочком утренним сготовлю, у нас тут поутру разносит крестьянка из Бутово.
— А что ж, не откажусь. Премного благодарен за вашу заботу. Я у вас тут, получается, и сам словно постоялец, вечер да ночь провёл.
— Вот кабы все были такие постояльцы — и слава богу!
— И ещё платили бы, — усмехнулся я.
— Дык жить-то надо, куцы ж деваться, на пенсию, что артель платит, разве ж проживёшь?!
— А что за артель?
— Дык я ж тридцать лет, почитай, на Трёхгорке проработала, они и платят из фонда.
— На Трёхгорной мануфактуре?
— На ей самой, будь она неладна.
— А что так?
— Дык сама там всё здоровье оставила, ещё и мужа моего, Степана Лексеича, мануфактура эта в двадцать первом забрала: попал в ситценабивной станок, вытащили уже одни кровавые ошмётки. — И Клавдия Васильевна со вздохом перекрестилась на чёрно-белую фотографию в рамке, на которой она в возрасте лет тридцати в платочке на голове сидела рядом с усатым, в картузе мужиком, выглядевшим гораздо старше супруги. — Мы ж с ним оба с Псковской губернии. Приехали в Москву аккурат к войне с японцами да и устроились на мануфактуру. Подвальчик вот себе заработали на пару комнатушек. Детей двоих родили, сына с дочкой, ну энто ещё до революции. Дочь, как выросла, за военного вышла, они на Дальнем Востоке сейчас, а сын помер, под поезд попал, царствие ему небесное, Володеньке моему. — Опять перекрестилась, теперь уже на общее фото, где были изображены все члены семьи. — Чивой-то я разговорилась, пойду кашу готовить.