"Фантастика 2025-20. Компиляция. Книги 1-25 (СИ)

А на следующий день, сразу после ужина, за мной снова пришли. На этот раз я успел на всякий случай попрощаться с товарищами. На меня опять напялили наручники и повели совсем не в ту комнату, где мне выносили приговор, и не в подвал Пугачёвской башни. Меня вывели во внутренний двор, где я успел глотнуть свежего воздуха начала сентября, ещё хранившего тепло лета, прежде чем был втиснут на заднее сиденье воронка. По бокам сели двое молчаливых конвоиров, принявших меня словно эстафетную палочку у надзирателей Бутырки, а впереди занял место не кто иной, как Шляхман.
  
Как и в первый раз, следователь предпочитал хранить молчание. С заднего сиденья полностью разглядеть его лицо было трудно, но я догадывался, что Шляхман пребывает не в лучшем настроении. По дороге мы умудрились продырявить колесо, только в этот момент старший группы дал волю чувствам, выругавшись себе под нос. Некоторое время ушло на замену колеса, после чего мы продолжили наше недолгое путешествие.
Теперь наш путь пролегал в обратном направлении — из Бутырки на площадь Дзержинского[5] к зданию, при СССР наводившему ужас на обывателей, особенно в это время. Что там на этот раз со мной собирались делать, я не знал, но ничего хорошего от итогов этой поездки не ждал. Доследование может включать в себя всё, что угодно, включая новую порцию допросов с применением самых изощрённых пыток. Только могли бы всё это проделать и в СИЗО, не обязательно было везти меня в цитадель ОГПУ.
Машина припарковалась во внутреннем дворе, и мы зашли через служебный вход. Хмурый Шляхман возглавлял нашу небольшую процессию, двигавшуюся по коридорам страшного здания. Несмотря на вечернее время, то и дело мимо шныряли сотрудники, кто в гражданском, кто в форме НКВД. Да, процесс выявления врагов народа не останавливался ни на минуту. Некогда читал, что тут и ночами в кабинетах горит свет, а из подвала доносятся крики допрашиваемых.
Нет, и не в подвал меня повели, напротив, мы поднялись по лестнице на третий этаж и оказались перед дверью приёмной наркома внутренних дел СССР. Не успел я осмыслить данный факт и напрячься, как мы переместились в помещение с плотными шторами. В приёмной помимо порученца-секретаря я увидел Фриновского, который при нашем появлении встал и одёрнул китель.
— Почему так долго? — негромко спросил он у Шляхмана.
— Колесо пробили на Каретном Ряду, менять пришлось.
— Да там менять-то три минуты… Ладно, добрались и добрались, товарищ нарком пока на месте, ждёт.
Порученец приоткрыл массивную деревянную дверь, предлагая нам пройти внутрь. Первым зашёл Фриновский, следом Шляхман, а третьим я. Мои конвоиры остались в приёмной.
Из-за стола нам навстречу поднялся невысокий человек, ростом мне по грудь, с большими звёздами на рукавах и чуть поменьше — в петлицах. Читал я чьи-то мемуары о Ежове, помню, автор называл его кровавым карликом. Насчёт карлика, пожалуй, соглашусь, а вот насколько он кровавый — посмотрим.
— Это и есть наш гость из будущего? — поинтересовался хозяин кабинета, разглядывая меня, словно музейный экспонат.
— Так точно, товарищ народный комиссар! — отрапортовал Фриновский.
— И впрямь одет не по-нашему. Даже за границей, думаю, так сейчас не одеваются. Обувь у вас интересная, как, вы говорите, называется?
Это уже ко мне вопрос.
— Кроссовки, — ответил я.
— Угу, кроссовки… Чем-то иностранным попахивает…
— От английского слова «кросс», в данном случае это обозначает бег по пересечённой местности.
— И что, удобно?
— Удобно, особенно во время занятий спортом. Хотя в будущем многие используют кроссовки и как обычную обувь.
— Любопытно, любопытно… Думаю, нам о многом предстоит с вами поговорить. Товарищ Шляхман, наручники с подследственного, пожалуй, можно снять.
— Может, не будем рисковать, товарищ народный комиссар? Уж больно норовист подследственный.
— Не люблю, когда мне ни за что ни про что морду бьют, — ответил я, играя со следователем в гляделки.
— Ну, пока мы вам тут ничего бить не собираемся, — растянул в подобии улыбки тонкие губы Ежов. — Обещаете обойтись без рукоприкладства?
— Договорились.
Освободившись, я потёр онемевшие запястья.
— Товарищи, вы пока можете обождать в приёмной, — повернулся нарком к Шляхману и Фриновскому.
Те чуть замялись, но всё же оставили нас с Ежовым наедине.
— Пожалуй, присядем, — предложил нарком и сам вернулся в своё кресло.
Я уселся с краю длинного стола, пытаясь понять, о чём пойдёт разговор. Хотелось, чтобы по его итогам тюремная эпопея для меня наконец закончилась, не говоря уже о том, чтобы снова оказаться в подвале Пугачёвской башни и принять пулю от какого-то там Магго.
Сидевший напротив Ежов выглядел более-менее спокойным, хотя лёгкий тремор державших карандаш пальцев скрыть не мог. Подушку, что ли, на стул подкладывает, чтобы казаться выше?
— Чаю? — предложил он.
— Не откажусь. Если можно, с лимоном.
Ежов поднял трубку телефона внутренней связи и попросил принести два стакана чаю с лимоном. Отдав распоряжения, снова обратил внимание на мою персону.
— В каком году, напомните, Ефим Николаевич, вы родились?
— В 1980-м, 12 декабря, в Москве, — уточнил я дату и место на случай, если нарком собирается ловить меня на нестыковках. — У вас вон, я вижу, мои показания на столе.
— Мало ли, вдруг следователь что-то напутал. А иногда одна буква или цифра решают многое, порой от этого зависит жизнь человека.
Я выдержал его пристальный, немигающий взгляд, хотя очень хотелось отвести глаза. Передо мной сидел человек, отправивший на тот свет десятки, если не сотни тысяч людей. Пусть, возможно, и не стрелявший их лично, но под многими расстрельными приказами стояла его подпись.
Что я ещё читал об этом садисте? То, что он вроде происходил из крестьян, был малообразован и любил лично присутствовать не только на допросах, но и на расстрелах. А потому никаких иллюзий насчёт его человеколюбия я не питал.
Принесли чай и вазочку с печеньем. Стаканы в мельхиоровых подстаканниках с узорами. В золотисто-коричневой ароматной жидкости плавали мелкие чаинки, а на край стакана был насажен кружок лимона. Лимон я отправил в чай, подавил ложечкой, кажется серебряной, и отхлебнул.
Нарком тоже отпил и посмотрел на меня исподлобья:
— При вас были найдены любопытные вещи. В частности, парашют неизвестной конструкции и из неизвестного материала, который специалисты пока не смогли распознать.
— В будущем этот материал называется рипстоп, а в целом это нейлоновая материя.
— Нейлоновая? Мне это слово тоже ни о чём не говорит.
Хм, я почему-то был уверен, что нейлон[6] уже изобретён и за границей наверняка дамы уже фланируют в нейлоновых чулках. Или всё же нет? Знал бы, куда забросит, почитал бы соответствующую литературу.
— Тут вот пишут, что высотомер также необычной конструкции, хотя принцип работы вроде понятен. Там ещё маркировка стоит и дата: 15 марта 2015 года. Конечно, всего этого недостаточно, чтобы однозначно убедить меня в том, что вы и впрямь свалились к нам из будущего, но задуматься заставляет.
— Знал бы, что понадобятся доказательства, захватил бы побольше чего, — хмыкнул я, отправляя в рот приятно хрустнувшее печенье. — Сотовый телефон, ноутбук… Да мало ли, чем вас можно удивить.
— Но самое главное — знание будущих событий. Разве не так?
— Если этими знаниями только можно воспользоваться. А то пустят в расход, как говорится, ни за понюшку табака, и никакой пользы родной стране принести не успеешь.
— И это верно. — Ежов сделал ещё глоток и, понизив голос, спросил: — Так что, меня и в самом деле расстреляют в сороковом году?
  
— Должны… Если мне память не изменяет. То, что расстреляют, — это точно, как бы вам ни неприятно это было слышать, насчёт даты не совсем уверен, я же не историк, может, и ошибся годом, но всё же, кажется, сороковой.
— То есть подробностей не знаете?
Я пожал плечами: