Лекарь Империи 12 (СИ)

Следующий час прошёл в суете окончательной подготовки. Мы освободили одну из смотровых комнат психиатрического отделения, превратив её в импровизированную операционную. Кровать для пациентки, кресло для Шпака, мониторы для слежения за жизненными показателями, капельница с седативами, набор для экстренной реанимации на случай, если что-то пойдёт не так.
Шпак наблюдал за подготовкой с видом режиссёра, который следит за расстановкой декораций перед спектаклем. Время от времени он давал указания: передвинуть кровать ближе к свету, убрать лишние предметы, занавесить окно плотной тканью.
  
— Ментальная работа требует минимума отвлекающих факторов, — объяснил он, когда Кобрук спросила о причинах. — Чем меньше визуальных и звуковых раздражителей, тем легче сосредоточиться.
Когда всё было готово, санитары привезли Веронику на каталке. Она не сопротивлялась, не реагировала вообще. Просто лежала неподвижно, глядя в потолок пустыми глазами.
Я помог переложить её на кровать, стараясь не смотреть на её лицо. Смотреть было слишком больно.
— Все лишние — вон, — скомандовал Шпак. — Остаётся только Разумовский. Все остальные ждут снаружи.
Кобрук кивнула и вышла вместе с санитарами. Дверь закрылась за ними с тихим щелчком.
Мы остались втроём. Я, Шпак и Вероника.
И Фырк, конечно. Но о нём Шпак не знал.
Шпак сел в кресло рядом с кроватью и несколько секунд молча смотрел на Веронику. Его бегающие глазки наконец остановились, сфокусировавшись на её лице. Руки он положил на колени, пальцы расслаблены, дыхание ровное и глубокое.
— Начинаем, — сказал он негромко. — Разумовский, следите за показателями. Если пульс превысит сто двадцать или давление упадёт ниже девяноста, немедленно сообщите.
— Понял.
Я занял позицию у мониторов, но моё внимание было сосредоточено совсем на другом. Сонар активировался почти автоматически, разворачиваясь в моём сознании, как радар, который сканирует окружающее пространство.
Шпак положил пальцы на виски Вероники и закрыл глаза.
И я увидел.
Не глазами — Сонаром. Увидел, как от его пальцев потянулись тонкие нити Искры, фиолетовые, мерцающие, похожие на щупальца медузы. Они осторожно проникали сквозь кожу, сквозь кость, погружаясь в мозг Вероники, ощупывая, исследуя, картографируя.
Тут я увидел паразита.
Он был там, внутри, свернувшийся клубком в самом центре её сознания. Фиолетовый, пульсирующий, с десятками тонких корней, которые расходились во все стороны, как корни дерева. Эти корни проросли в память, в эмоции, в глубинные структуры личности. Они были повсюду, и вырвать их, не повредив ничего вокруг, казалось невозможным.
Как занозу, по словам Серебряного, точно не получится.
— Вот это тварь, — прошептал Фырк в моей голове. Он материализовался где-то рядом, невидимый для Шпака, и тоже наблюдал за происходящим. — Я видел паразитов раньше, но этот… этот особенный. Смотри, как глубоко он пустил корни. Профессиональная работа, двуногий. Кто-то очень опытный его установил'.
Шпак работал медленно и методично.
Его ментальные щупальца касались паразита, ощупывали его, искали слабые места. Время от времени он пытался подцепить один из корней и осторожно потянуть, но паразит каждый раз ускользал, втягиваясь глубже в ткани мозга.
Прошло десять минут. Двадцать. Тридцать.
На лбу Шпака выступили капельки пота. Его лицо, обычно надменное и презрительное, было напряжённым, сосредоточенным. Он явно столкнулся с чем-то, чего не ожидал.
— Чёрт! — внезапно выругался он. — Он уходит! Прячется!
— Что происходит? — спросил я, хотя уже видел ответ своим Сонаром.
Паразит менял тактику. Вместо того чтобы пассивно уклоняться от щупалец Шпака, он начал активно отступать, втягивая свои корни из одних областей мозга и укореняясь в других. И те области, в которые он отступал, были особенными.
— Он использует эмоциональные блоки, — объяснил Шпак, не открывая глаз. — Прячется за самыми болезненными воспоминаниями пациентки. Смерть близких, травмы детства, предательства, разочарования. Любая попытка добраться до него вызывает у неё чудовищную ментальную боль, и паразит использует эту боль как щит.
Я смотрел Сонаром и видел, о чём он говорил. Паразит буквально зарывался в воспоминания Вероники, как крот зарывается в землю. Вот мелькнул образ похорон, чёрные одежды, гроб, опускающийся в землю. Её мать, наверное. Вот ссора с отцом, крики, слёзы, хлопающая дверь. Вот одиночество, пустая квартира, бесконечные ночные смены на скорой…
— Мне нужна ваша помощь, — сказал Шпак, и в его голосе прозвучало что-то, чего я никак не ожидал услышать. Просьба. Почти мольба.
— Какая?
— Не как инструмент или хирург, — Он открыл глаза и посмотрел на меня. — Как человек, который её любит.
Я замер.
— Что вы имеете в виду?
— Мне нужен якорь. Точка света в её сознании, которая привлечёт паразита, выманит его из укрытия, — Шпак говорил быстро, торопливо, как человек, который понимает, что времени мало. — Сконцентрируйтесь на самых светлых, самых счастливых воспоминаниях, которые связывают вас с ней. Не на боли, страхе или тревоге. На любви. На радости. На тех моментах, когда вы были вместе и вам было хорошо. Создайте «островок света» в её сознании. Паразит не сможет устоять, он потянется к этому свету, и тогда я его схвачу.
Я закрыл глаза и попытался сделать то, о чём просил Шпак.
Это было труднее, чем я ожидал. Последние дни были наполнены страхом, тревогой, болью. Вероника, которая смотрела на меня с ненавистью. Вероника, которая кричала, что я чудовище. Вероника, которая не узнавала меня, глядя пустыми глазами…
Нет. Не это. Не боль. Не страх.
Свет. Мне нужен свет.
Я вспомнил первый раз, когда увидел её улыбку. Она пришла ко мне сообщив, что мы теперь напарники.
Я вспомнил, как мы гуляли по набережной вечером, и закат окрасил небо в розовые и золотые тона, и она взяла меня за руку, и её ладонь была тёплой и маленькой в моей руке, и я чувствовал себя самым счастливым человеком на свете.
Я вспомнил, как она смотрела на меня после того, как я спас её отца от цирроза. С благодарностью, с восхищением, с чем-то большим. С любовью, которую она ещё не решалась назвать этим словом.
Я вспомнил её смех. Её голос. Её запах. Всё то, что делало её Вероникой, той девушкой, которую я любил.
И я направил эти воспоминания вовне. Не силой, не давлением. Просто открыл дверь и позволил им течь, как свету через окно. Позволил им наполнить пространство между нами, создать тот самый «островок», о котором говорил Шпак.
— Работает, — услышал я голос Фырка. — Двуногий, это работает! Вижу твой свет, он как маяк в темноте. И паразит… да, он реагирует. Он поворачивается к тебе, как подсолнух к солнцу. Он голоден, эта тварь. Он питается эмоциями, и твои воспоминания для него — как запах свежего мяса для волка.
Я продолжал. Вспоминал ещё и ещё. Каждый момент счастья, каждую улыбку, каждое прикосновение. Строил свой островок света посреди океана тьмы.
И паразит клюнул.
Через Сонар я видел, как он медленно, осторожно начал выползать из своих укрытий. Как его корни отступали от болезненных воспоминаний и тянулись к свету, к теплу, к тому, что я создавал. Он был осторожен, этот паразит. Он чувствовал ловушку. Но голод был сильнее страха.
Шпак тоже видел это. Его щупальца замерли, притаились, готовые к броску. Он ждал, пока паразит подойдёт достаточно близко…
— Сейчас! — крикнул он и рванулся вперёд.
Его ментальные щупальца обхватили паразита, сжали, потянули…
Но паразит оказался невероятно изворотливым. Он извернулся, как угорь, выскользнул из захвата и нырнул обратно в глубины сознания Вероники. Только теперь он не прятался за воспоминаниями. Он создал что-то другое.
  
— Чёрт! — выругался Шпак. — Он ушёл в «слепую зону»! Я его не вижу!
Я попытался найти паразита Сонаром, но… ничего. Пустота. Как будто часть мозга Вероники просто исчезла, превратилась в чёрное пятно на карте.