Лекарь Империи 12 (СИ)

— Учиться? — Шпак снова издал этот неприятный смешок. — Молодой человек, я потратил двадцать лет на освоение ментальных техник. Двадцать лет ежедневных практик, медитаций, тренировок под руководством лучших магистров Империи. И вы думаете, что сможете «научиться» этому, понаблюдав за одной процедурой? Какое детское, наивное высокомерие.
Он поднялся с кресла и одёрнул полы своего нелепого бордового пиджака.
  
— Я не буду объяснять методику дилетанту. Я тем более не позволю ему прикасаться к моему пациенту во время процедуры. Либо эту работу делаю я, один, без посторонних в операционной. Либо никто.
Он посмотрел на меня в упор, и в его бегающих глазках появилось что-то похожее на вызов.
— Решайте. Вы доверяете мне эту женщину или нет? Третьего варианта нет.
  
Глава 11
 
Несколько секунд в кабинете Кобрук стояла полная тишина. Я смотрел на Шпака, Шпак смотрел на меня, а Кобрук переводила взгляд с одного на другого, явно не понимая, чем закончится это противостояние.
Спорить было бесполезно.
Я видел это в его глазах, в его позе, в каждой линии его тощего тела. Он не собирался уступать, не собирался идти на компромисс, не собирался объяснять мне свои методы. Для него я был никем, пустым местом, мясником, который посмел претендовать на понимание высокого искусства ментальной хирургии.
Но я тоже не собирался отступать. Не когда на кону была Вероника.
Значит, нужно было менять тактику.
— Хорошо, — сказал я, и мой голос прозвучал на удивление спокойно. — Допустим, я принимаю ваши условия. Вы проводите операцию один, без моего вмешательства. Но у меня есть встречное предложение.
Шпак приподнял бровь. В его бегающих глазках мелькнуло что-то похожее на интерес.
— Слушаю.
— Я присутствую в помещении во время процедуры. Не как ассистент, не как ученик. Как лечащий лекарь пациентки и официальное ответственное лицо от больницы. Я не буду вмешиваться в вашу работу, не буду задавать вопросов, не буду отвлекать. Просто буду находиться рядом и контролировать её физическое состояние. Пульс, давление, дыхание. Это моя ответственность, и я не могу её делегировать.
Шпак нахмурился. Его тонкие губы сжались ещё сильнее, превратившись в почти невидимую линию.
— Я уже сказал, что любое постороннее присутствие создаёт помехи. Это не пустые слова, молодой человек. Ментальная работа требует абсолютной концентрации, и даже пассивный наблюдатель может…
— Я не буду пассивным наблюдателем, — перебил я его. — Я буду работать. Следить за жизненными показателями, поддерживать стабильность организма, при необходимости вводить препараты. Это отдельная задача, которая никак не пересекается с вашей.
Я говорил уверенно, но внутри лихорадочно просчитывал варианты.
Мне нужно было попасть в ту комнату. Не ради обучения или любопытства. Ради контроля. Мой Сонар позволял мне видеть то, что скрыто от обычного взгляда. Если Шпак попытается сделать что-то не то, если он навредит Веронике, если его «лечение» окажется чем-то иным, я увижу это.
И смогу вмешаться.
Он не заметит. Он даже не догадается, что я наблюдаю за каждым его движением, за каждым потоком его Искры, за каждым касанием к сознанию Вероники.
Шпак молчал, обдумывая моё предложение. Его бегающие глазки остановились на мне, изучая, оценивая. Я чувствовал себя как насекомое под микроскопом, которое разглядывает энтомолог, прежде чем наколоть на булавку.
И вдруг выражение его лица изменилось.
Раздражение и презрение никуда не делись, но к ним добавилось что-то новое. Очень похожее на расчёт. Даже на хитрость. И этот интерес был совсем другого рода.
— Знаете что, Разумовский, — он медленно опустился обратно в кресло и сложил руки на груди. — Пожалуй, я соглашусь на ваше присутствие. При одном условии.
— Каком?
Он улыбнулся. Улыбка была неприятной, как у кота, который загнал мышь в угол.
— Не деньги. Деньги у вас всё равно нет таких, какие стоит моя работа. И не благодарность, благодарность ваша мне без надобности, — он сделал паузу, смакуя момент. — Услуга. Одна услуга в будущем. Любая, какую я попрошу.
Я почувствовал, как по спине пробежал холодок.
— Какого рода услуга?
— Любого, — Шпак пожал плечами. — Может быть, мне понадобится хирург для деликатной операции, о которой не должны знать посторонние. Может быть, рекомендация для важного клиента. Ну или доступ к определённым ресурсам вашей больницы. Я пока не знаю. Когда придёт время, я попрошу, и вы выполните. Без вопросов, отказов или проволочек.
Мы с Кобрук переглянулись.
В её глазах я прочитал тревожное предостережение. Она понимала, насколько опасной была эта сделка. Подписаться на неизвестную услугу для человека, которому не доверяешь, означало дать ему власть над собой. Рычаг давления, который он мог использовать в любой момент и любым способом.
Тёмная лошадка.
Он играл вдолгую, этот Шпак. Не ради сиюминутной выгоды, а ради будущего влияния. Ради возможности когда-нибудь прийти и потребовать что-то, от чего я не смогу отказаться.
Но у меня не было выбора.
Вероника лежала в палате с паразитом в голове. Каждый час приближал её к точке невозврата, к моменту, когда её личность будет полностью подавлена, а тело станет послушной марионеткой неизвестного кукловода.
Шпак поставил меня в безвыходное положение. Ради неё я готов был на всё.
— Согласен, — сказал я.
Шпак расплылся в довольной улыбке.
— Прекрасно. Тогда не будем терять время. Готовьте операционную.
Я поручил медсестрам заниматься подготовкой к операции, а сам должен был проверить Бореньку. Это было не просто профессиональной обязанностью, это было обещанием, которое я дал самому себе. Не бросать пациентов, не забывать о них ради других дел, какими бы важными эти дела ни казались.
Палата интенсивной терапии встретила меня знакомым концертом мониторов и тихим гудением охлаждающего аппарата. Семён стоял у кровати Бореньки, и при моём появлении повернулся ко мне с выражением крайнего облегчения на бледном, осунувшемся лице.
— Илья! — он буквально выдохнул это слово. — Слава богу. Я уже начинал волноваться.
— Как он?
— Стабилен. Температура тридцать три и два, держится в коридоре уже больше часа. Ни одной экстрасистолы за всё время. Ритм как по учебнику, синусовый, частота шестьдесят ударов в минуту.
Я подошёл к мониторам и сам проверил показатели. Семён не преувеличивал. Всё было именно так, как он сказал. Температура стабильная, ритм ровный, давление в пределах нормы.
Охлаждение работало именно так, как я надеялся.
— А неврологический статус?
Семён позволил себе слабую, усталую улыбку.
— Вот это самое интересное. Я проводил стандартные тесты каждые полчаса, как ты велел. И полчаса назад… — он сделал паузу, словно сам не веря в то, что собирался сказать. — Появился роговичный рефлекс. Слабый, едва заметный, но он есть. Когда я коснулся роговицы ваткой, веко дёрнулось.
Я замер.
Роговичный рефлекс.
Один из базовых рефлексов ствола мозга, который исчезает при тяжёлом повреждении и возвращается при восстановлении функций. Его появление означало, что мозг Бореньки не был мёртв. Что там, под черепной коробкой, что-то происходило. Что нейроны, которых Гаранин уже списал со счетов, начинали просыпаться.
— Ты уверен? — спросил я, хотя уже знал ответ.
— Проверял трижды. Записал в журнал с точным временем. И ещё… — Семён замялся. — Мне показалось, что он шевельнул пальцами левой руки. Совсем чуть-чуть, может быть, я ошибся, может быть, это был спазм. Но мне показалось, что это было целенаправленное движение.
  
Я подошёл к кровати и взял левую руку Бореньки. Холодная, неподвижная, безвольная. Как рука манекена.
— Борис, — позвал я негромко. — Борис Иванович. Если вы меня слышите, пожмите мне руку.
Ничего. Тишина. Неподвижность.
Я уже собирался отпустить его руку, когда почувствовал это. Слабое, почти неуловимое сокращение мышц. Не полноценное пожатие, скорее намёк на движение. Как будто где-то глубоко внутри этого неподвижного тела кто-то услышал мой голос и попытался ответить.