Лекарь Империи 12 (СИ)

— Артерия выделена, — его голос был спокойным, деловым. Никакой паники, никакой суеты. — Готовлю место для канюли. Славик, держи крючок ровнее. Вот так.
Славик ассистировал — бледный, сосредоточенный, с бисеринками пота на лбу. Его руки слегка дрожали, но он держался. Разводил ткани, подавал инструменты, промокал кровь.
— Зажим. Ещё один. Лигатура.
Артём колдовал над мониторами. Его пальцы летали по кнопкам и регуляторам — проверял показатели, готовил дополнительные линии для инфузий, просчитывал дозировки.
  
— Давление сто пять на шестьдесят пять, — докладывал он. — Пульс восемьдесят восемь. Сатурация девяносто семь. Пока стабильно.
Я стоял в центре этого организованного хаоса, контролируя общую картину. Мой взгляд метался между мониторами — ЭКГ, пульсоксиметр, артериальное давление, центральное венозное давление. Всё в норме. Пока в норме.
— Двуногий, — Фырк сидел на моём плече, невидимый для остальных. — Я слетал посмотрел на его мозг и сердце. Пока новых тромбов не вижу. Но кровь там… густая. Как сироп. Она хочет свернуться, просто ищет повод.
— Спасибо. Следи дальше. Если увидишь что-то подозрительное — сразу говори.
— Есть, босс.
— Канюля в артерии, — голос Ахметова вернул меня к реальности. Он держал тонкую трубку, введённую в просвет бедренной артерии. — Фиксирую швами. Проверка положения… Хорошо, стоит правильно.
Он потянулся к турникету — широкой резиновой ленте, которая должна была пережать бедро выше канюли.
— Турникет на проксимальную часть бедра. Затягиваю…
Он потянул за концы ленты. Сильно, уверенно.
— Затянуто. Проверка герметичности…
Пауза. Он смотрел на артерию ниже турникета.
— Есть. Пульсация прекратилась. Изоляция артериального русла полная.
— Венозная канюля? — спросил я.
— Сейчас. Выделяю вену… Есть. Канюлирую… Готово. Фиксирую.
Он соединил обе канюли с перфузионным насосом — небольшим аппаратом, который должен был гнать кровь по замкнутому контуру: из артерии в ногу, из ноги в вену, из вены обратно в артерию.
— Замыкаю контур на насос. Проверка соединений… Герметично. Запускаю насос на минимальных оборотах…
Тихое гудение. Насос заработал.
— Перфузия идёт. Контур замкнут. Нога полностью изолирована от общего кровотока.
Он поднял голову и посмотрел на меня.
— Всё, что я введу в артериальную канюлю, будет циркулировать только в ноге и вернётся через венозную. В общий кровоток не попадёт ни капли. Теоретически.
— Теоретически?
— Всегда есть коллатерали. Мелкие сосуды, которые обходят турникет. Но при правильной компрессии их вклад минимален.
Я кивнул.
— Давление в общем контуре? — повернулся к Артёму.
— Сто на шестьдесят. Стабильно. Пульс восемьдесят четыре, ритм синусовый. Сатурация девяносто восемь.
— Хорошо.
Я глубоко вдохнул.
Момент истины.
— Начинаем. Рустам Ильич, запускайте перфузию со стрептокиназой в изолированный контур. Доза — двести пятьдесят тысяч единиц на старт, потом сто тысяч в час.
— Понял. Ввожу стрептокиназу в артериальную линию…
— Артём, я начинаю системную гепаринизацию в общий контур. Болюс пять тысяч единиц, потом инфузия тысяча в час. Следи за любыми признаками кровотечения — кровь в моче, кровоточивость из дёсен, петехии на коже, что угодно.
— Понял. Слежу.
— Славик, твоя задача — мониторить ногу. Цвет кожи, температура, капиллярный возврат. Каждые пять минут докладывай.
— Есть.
Я открыл зажим на линии с гепарином. Прозрачная жидкость потекла в центральный венозный катетер — в общий кровоток, защищая мозг, сердце, почки.
Ахметов ввёл стрептокиназу в артериальную линию изолированного контура. Мощный тромболитик, растворяющий сгустки крови, потёк в умирающую ногу.
Два потока.
Два контура.
Две стратегии.
Работающие одновременно.
— Поехали, — сказал я тихо.
Теперь оставалось только ждать. И надеяться, что я не ошибся.
Время остановилось. Или растянулось — как жвачка, как патока, как бесконечный кошмар, от которого не можешь проснуться.
Минута.
Я смотрел на монитор допплера — на экран, показывающий кровоток в стопе. Датчик был закреплён на тыльной артерии — там, где я два часа назад не мог нащупать пульс.
Прямая линия.
Почти прямая. Без единого всплеска, без единого пика. Небольшие колебания — артефакты, шум — но никакой пульсации. Кровь не проходила.
Пять минут.
— Цвет ноги без изменений, — доложил Славик. Его голос был напряжённым. — Синюшный. Температура… холодная.
— Продолжаем, — сказал я.
Десять минут.
Я чувствовал, как напряжение в операционной сгущается. Становится почти физически ощутимым — как влажность перед грозой, как давление перед землетрясением.
Все молчали. Все смотрели на мониторы. Все ждали.
— Не берёт, — голос Ахметова был напряжённым. Он смотрел на допплер, и его челюсть была сжата так, что желваки ходили под кожей. — Тромб слишком плотный. Организованный. Стрептокиназа не может его растворить.
— Ещё рано, — возразил я, хотя сам чувствовал, как внутри шевелится червячок сомнения. — Тромболизис — это не мгновенный процесс. Нужно время.
— Сколько времени? У нас его нет бесконечно.
— Дайте ещё пятнадцать минут.
Пятнадцать минут. Прямая линия на мониторе. Синяя нога на столе. Тикающие часы на стене.
Двадцать минут.
— Увеличиваю концентрацию стрептокиназы, — сказал Ахметов сквозь зубы. — Сто пятьдесят тысяч в час вместо ста.
— Согласен.
Двадцать пять минут.
— Илья, — голос Артёма был тревожным. — У нас проблемы.
Я повернулся к нему.
— Что?
— Кровь в мочевом катетере. Смотри.
Я посмотрел на мешок для сбора мочи. Жидкость внутри была розоватой. Не красной, не алой — но определённо не прозрачной, как должна быть.
Микрогематурия. Кровь в моче.
Гепарин работал. Работал слишком хорошо. Свёртываемость крови падала, и стенки мелких сосудов начинали «плакать» — пропускать эритроциты через микроскопические поры в эндотелии.
— Снижаю скорость инфузии гепарина на пятнадцать процентов, — сказал я. — Восемьсот пятьдесят единиц в час вместо тысячи.
— Понял. Корректирую.
Балансирование на грани. Слишком много гепарина — кровотечение. Слишком мало — новые тромбы. Узкий коридор между двумя катастрофами.
Тридцать минут.
— Цвет ноги… — Славик замялся. — Может, чуть светлее? Или мне кажется?
Я посмотрел на ногу. Она всё ещё была синюшной, но… может быть… самую малость…
— Продолжаем, — сказал я.
Тридцать пять минут.
— Двуногий, — голос Фырка был возбуждённым. — Я внутри артерии. Тромб… он меняется. По краям становится рыхлым, как мокрый песок. Стрептокиназа разъедает его снаружи.
— Насколько быстро?
— Медленно. Очень медленно. Но процесс идёт.
Надежда. Маленькая, хрупкая, но надежда.
Сорок минут.
— Кровь в моче усилилась, — доложил Артём. — Розовый цвет стал насыщеннее.
— Ещё снижаю гепарин. Семьсот единиц в час.
— Это уже на грани терапевтического диапазона…
— Знаю. Но нам нужно выиграть время.
Сорок пять минут.
Мы боролись на два фронта. Ахметов — с тромбом в ноге, который упрямо не хотел растворяться. Я и Артём — с риском кровотечения, который рос с каждой минутой. Пятьдесят минут.
— Рустам Ильич, как там?
— Без существенных изменений. Допплер молчит.
Пятьдесят пять минут.
— Может, увеличить дозу стрептокиназы ещё? — предложил Славик.
— Нельзя, — Ахметов покачал головой. — Мы и так на максимуме. Выше — риск геморрагических осложнений в самой ноге.
Час. Целый час.
Я смотрел на прямую линию на мониторе и чувствовал, как надежда медленно утекает сквозь пальцы. Может, я ошибся?
  
Может, это не АФС? Может, тромб слишком старый, слишком плотный, и никакой тромболитик его не возьмёт?
Может…
И тогда я услышал звук.
Слабый. Прерывистый. Едва различимый в гуле аппаратуры.