Лекарь Империи 12 (СИ)

Я представил лицо Гаранина в этот момент — багровое от ярости, с выпученными глазами и трясущимися губами — и не смог сдержать усмешки.
— Так что действуйте, — продолжила Кобрук. — Даю вам официальный «зелёный свет». Делайте свою гипотермию, спасайте этого пациента. И, Илья… — её голос стал серьёзнее, потерял иронические нотки. — Постарайся, чтобы он выжил. Нам не нужен ещё один скандал. Не нужна ещё одна смерть в статистике. И мне лично не нужны проблемы с Инквизицией и Гильдией, которые неизбежно последуют, если Гаранин окажется прав, а ты ошибёшься.
  
— Сделаю всё возможное, Анна Витальевна. И даже немного больше.
— Я на тебя рассчитываю.
Я отключился и убрал телефон обратно в карман. Повернулся к Семёну, который стоял рядом и явно слышал весь разговор.
— Начинаем, — сказал я.
Следующий час слился в одно сосредоточенное, напряжённое пятно из команд, показателей, цифр на мониторах и саундтреком из гудения медицинской аппаратуры.
Время перестало существовать в привычном смысле слова.
Были только секунды между показаниями датчиков, минуты между проверками ритма, бесконечное «сейчас», в котором мы боролись за жизнь человека.
Медсестра Наталья Степановна, опытная женщина лет сорока с усталыми глазами и уверенными руками, которые видели сотни, если не тысячи подобных процедур, молча подготовила всё необходимое ещё до того, как я успел попросить.
Она работала в отделении интенсивной терапии больше пятнадцати лет и знала своё дело лучше многих врачей. Когда я объяснил ей суть того, что мы собирались делать, она только кивнула и сказала: «Я читала об этом в журналах. Думала, это только в столичных клиниках применяют. Ну что ж, будем первопроходцами».
Аппарат для охлаждения был внушительным устройством на колёсиках, похожим на помесь холодильника и медицинского монитора.
От него тянулись пучки трубок, соединённых со специальными манжетами, которые мы обернули вокруг торса и конечностей Бореньки.
По трубкам циркулировала охлаждённая жидкость — раствор, температура которого контролировалась с точностью до десятой доли градуса. Медленно, неумолимо, градус за градусом, эта жидкость забирала тепло из тела пациента.
— Начальная температура тридцать семь и два, — доложила Наталья, глядя на монитор. — Скорость охлаждения установлена на полградуса в час.
— Отлично. Семён, приступай.
Семён кивнул, сделал глубокий вдох и положил обе руки на грудь Бореньки. Закрыл глаза. Его лицо приобрело выражение полной сосредоточенности, какое бывает у людей, погружённых в глубокую медитацию или молитву.
Я смотрел на него и одновременно следил за мониторами. ЭКГ выписывала ровные пики синусового ритма. Давление стабильное. Оксигенация в норме.
— Вижу его Искру, — раздался в моей голове голос Фырка. — Интересно. Она слабее, чем у тебя, но очень стабильная. Как ровное пламя свечи, которое не колышется даже от ветра. Он окутал сердце, как ты и просил. Плотный кокон из тёплого, золотистого света.
Хорошо. План работал.
Минуты тянулись медленно. Температура тела Бореньки ползла вниз: тридцать семь, тридцать шесть с половиной, тридцать шесть. Я неотрывно следил за ЭКГ, ожидая появления экстрасистол. Это была критическая зона. При охлаждении ниже тридцати шести градусов риск аритмии резко возрастал.
Тридцать пять и восемь.
Тридцать пять и пять.
Тридцать пять.
Ни одной экстрасистолы. Ритм оставался идеально ровным, как метроном.
— Работает, — прошептала Наталья, которая явно ожидала худшего. — Господи, работает.
Я не ответил. Ещё рано было праздновать. Мы только прошли первую опасную зону, а впереди была вторая. Целевая температура тридцать три градуса. Самый рискованный участок.
Посмотрел на Семёна. Поддержание постоянного потока Искры в течение длительного времени было изматывающим, как марафонский бег или многочасовая операция. Но он выглядел молодцом.
— Семён, — позвал я негромко. — Как ты себя чувствуешь?
— Нормально, — ответил он, не открывая глаз. — Справляюсь. Не отвлекай меня, Илья. Я держу.
Упрямый мальчишка. Это было и хорошо, и плохо одновременно.
Именно в этот момент у меня зазвонил телефон.
Я глянул на экран. Кобрук.
— Да?
Её голос был быстрым, почти шёпотом.
— Илья, он здесь. Шпак. В моём кабинете. Он бухтит, что я его выдернула из частной практики. Говорит, что у него «всего полчаса», и если его время тратят попусту, он уйдёт и больше никогда сюда не вернётся. Врет, конечно. Цену себе набивает. Но если тебе нужна его консультация, иди сюда. Немедленно. Менталисты народ капризный.
— Понял, — я отключил телефон и несколько секунд стоял неподвижно, глядя на мониторы.
Температура тридцать четыре и семь. Ещё два градуса до цели. Самый опасный этап, когда любая нестабильность могла спровоцировать каскад осложнений.
Но Шпак. Единственный шанс для Вероники. Единственный менталист в городе, который мог помочь.
— Чёрт возьми, двуногий, — прокомментировал Фырк. — Вот это называется быть между молотом и наковальней.
Я посмотрел на Семёна. Он стоял с закрытыми глазами, полностью погружённый в процесс. На его лбу блестели капельки пота, лицо было бледным от концентрации. Но его руки на груди Бореньки не дрожали.
Если я сейчас уйду, он останется один. С ответственностью за жизнь человека на своих плечах. С необходимостью принимать решения в критических ситуациях. С риском, что что-то пойдёт не так, и он не справится.
Но если я не пойду к Шпаку, Вероника останется с паразитом. Ещё день, ещё неделя — и личность, которую я знал и любил, может исчезнуть навсегда, растворившись в чужой, враждебной воле.
Внутренний монолог метался в моей голове, как птица в клетке.
Нельзя уходить. Самый опасный этап — снижение до целевой температуры. Именно сейчас риск аритмии максимален. Если что-то пойдёт не так, если Семён не справится, если понадобится дефибрилляция или срочная реанимация — меня не будет рядом. И Боренька умрёт.
Но и упустить Шпака нельзя. Это единственный шанс для Вероники. Единственный специалист, единственная надежда. Если он уйдёт сейчас, обиженный на потраченное время, я не знаю, когда смогу найти другого менталиста. Если вообще смогу.
— Семён.
Он открыл глаза. В них не было испуга, только вопрос.
— Что-то случилось, Илья?
— Шпак приехал. Менталист. Тот, который может помочь Веронике. Он ждёт у Кобрук, и у него мало времени. Если я сейчас не пойду…
Я не договорил. Не нужно было.
Семён смотрел на меня несколько секунд. Я видел, как он оценивает ситуацию, взвешивает риски, принимает решение. И потом он сказал, твёрдо и уверенно:
— Иди, — сказал он. Твёрдо, уверенно, без колебаний.
— Семён…
— Я справляюсь, — он говорил спокойно, без бравады, просто констатируя факт. — Я чувствую ритм, я его держу. Он стабилен, Илья. Я это чувствую своей Искрой, каждым её потоком. Я не подведу. Иди к Веронике. Она важнее.
Я смотрел на него и видел не испуганного «хомяка», которого встретил несколько месяцев назад, а повзрослевшего коллегу. Врача, который принял на себя ответственность и готов был её нести.
Он сильно изменился. Это факт.
— Хорошо, — сказал я. — Держи температуру в коридоре тридцать три — тридцать четыре градуса. Ниже не опускай. При малейших признаках аритмии, при любых экстрасистолах, при любых изменениях ритма, немедленно зови реаниматолога и меня. Ты главный здесь. Понял?
Семён кивнул. Его лицо было бледным, но решительным.
— Наталья Степановна, — я повернулся к медсестре, — вы слышали. Помогайте ему. Следите за мониторами. Если что-то пойдёт не так…
  
— Разберёмся, — кивнула она. — Не впервой. Идите, Илья Григорьевич. Мы справимся.
Я ещё раз посмотрел на Семёна. Он стоял прямо, бледный, но решительный. Его руки по-прежнему лежали на груди Бореньки, и золотистое сияние Искры мягко пульсировало вокруг них.
Я развернулся и быстрым шагом вышел из палаты.