Лекарь Империи 12 (СИ)

Я наконец оторвал взгляд от монитора и посмотрел на него. Спокойно, без вызова, без агрессии. Просто констатируя факт.
— Прогноз — это вероятность, Мастер Гаранин, а не диагноз. Мы ещё не знаем реальный масштаб повреждений. Нужна полная диагностика, прежде чем делать такие категоричные заявления.
Гаранин фыркнул. Буквально фыркнул, как рассерженный кот.
— Я тридцать лет в неврологии! — его голос стал громче, в нём появились визгливые нотки оскорблённого самолюбия. — Тридцать лет, молодой человек! Я видел сотни таких случаев! И я говорю вам со всей ответственностью: историю пациента Бориса Ивановича Жорина можно считать закрытой! Мы можем лишь поддерживать функции организма, делать вид, что занимаемся лечением, но человека там уже нет! Там пустая оболочка, и чем раньше семья это примет, тем лучше для всех!
  
— Я с этим не согласен, — сказал я ровным голосом. — Мы будем бороться. До тех пор, пока есть хоть малейший шанс.
Лицо Гаранина побагровело. Он всплеснул руками в жесте, который выражал одновременно возмущение, презрение и абсолютную уверенность в собственной правоте.
— Это шарлатанство! — он почти кричал теперь, и где-то за дверью, наверное, уже навострила уши дежурная медсестра. — Безответственное, опасное шарлатанство! Вы даёте ложную надежду семье, вы тратите ресурсы больницы на безнадёжного пациента и подрываете авторитет медицины своими необоснованными обещаниями! Я не буду в этом участвовать! Я немедленно доложу обо всём главврачу Кобрук! Вы берёте на себя слишком много, Разумовский! Слишком много!
Он развернулся на каблуках с грацией оскорблённой примадонны и вышел из палаты, хлопнув дверью так, что мониторы качнулись на своих стойках.
Несколько секунд я смотрел на закрывшуюся дверь, прислушиваясь к удаляющимся шагам Гаранина в коридоре. Потом повернулся к Семёну, который стоял в углу палаты с выражением человека, только что ставшего свидетелем дуэли.
— Ну вот, — сказал я спокойно, — познакомился с местным светилом неврологии. Очаровательный человек, правда?
Семён издал какой-то неопределённый звук, который мог означать что угодно от «да уж» до «боже, во что я ввязался».
— Ладно, хватит о нём, — мой голос мгновенно стал деловым, собранным. — Семён, слушай внимательно. Мне нужен полный неврологический мониторинг этого пациента. Первое и самое важное: запускай ЭЭГ. Мне нужно увидеть, есть ли хоть какая-то корковая активность. Любая, даже минимальная. Это скажет нам, насколько всё плохо на самом деле.
Семён достал блокнот и начал торопливо записывать.
— Второе: запиши его на срочное МРТ головного мозга. Не просто МРТ, а в режиме ди-ви-ай, диффузионно-взвешенные изображения. Мне нужна точная карта ишемических повреждений, хочу видеть, какие именно участки мозга пострадали и насколько сильно.
— Ди-ви-ай, понял, — Семён кивал, не отрывая карандаша от бумаги.
— Третье: вызови лаборанта для забора крови. Мне нужны все маркеры повреждения мозга, какие только есть в арсенале нашей лаборатории. Эн-эс-е, Эс-100, всё, что можно. Результаты мне на стол, как только будут готовы.
— Сделаю, Илья. — Семён убрал блокнот и посмотрел на меня с выражением абсолютной решимости. — Всё будет готово в кратчайшие сроки.
— Действуй.
Он кивнул и почти выбежал из палаты, воодушевлённый доверием и ответственностью. Я остался один у постели Бореньки, глядя на его неподвижное лицо и слушая мерный писк монитора.
— Ну что, приятель, — сказал я тихо, обращаясь к нему, хотя знал, что он не слышит. — Давай-ка, выкарабкивайся. Ты мне ещё должен за то что вмешался.
Монитор продолжал пищать. Ровно, ритмично, без изменений.
Я вышел из палаты в коридор, и в ту же секунду в кармане халата завибрировал телефон. На экране высветилось «Психиатрическое отделение».
— Слушаю, — ответил я, прислоняясь спиной к холодной стене.
— Илья Григорьевич? — голос на том конце был встревоженным, немного растерянным. — Это Бессонов из психиатрии. Дежурный врач. У нас тут, это самое, ваши пациенты. Вероника Сергеевна Орлова и её отец, Сергей Петрович. Они пришли в себя после седации, которую вы им вкололи.
Я напрягся. Диазепам должен был продержать их в отключке часов шесть-восемь, но организмы у всех разные, и предсказать точное время действия было невозможно.
— Как они себя ведут?
— В том-то и дело, что странно, — Бессонов замялся, подбирая слова. — Агрессии нет, это хорошо. Но они полностью дезориентированы. Не понимают, где находятся, как сюда попали, что вообще происходит. Отец что-то бормочет про колдунов и заговоры, а Вероника… она просто лежит и смотрит в потолок. Не плачет, не кричит, просто смотрит. Сейчас вообще отключилась. Это, честно говоря, пугает даже больше, чем если бы она буянила.
Идти к ней смысла не было. Сейчас я был для нее как красная тряпка для быка. Фокус с «я люблю тебя» уже вряд ли прокатит.
К тому же ей нужно было восстановиться после таких приключений и лучше всего в этом вопросе помогал сон. С ее отцом так и вообще смысла говорить не было, да и он тоже скоро отключится.
— Персонал в курсе? — спросил я.
— В том-то и проблема! — Бессонов понизил голос, словно боялся, что его подслушают. — Веронику все знают, Илья Григорьевич. Она же на скорой работает, её каждая собака в больнице видела. Весь персонал на ушах, все спрашивают, что случилось, почему она в психиатрии, не сошла ли с ума. Слухи уже поползли, вы же понимаете, как это работает. Через час вся больница будет обсуждать, что фельдшер Орлова свихнулась.
Я закрыл глаза на секунду, прокручивая в голове варианты. Нужно было действовать быстро и решительно, пока ситуация не вышла из-под контроля окончательно.
— Сейчас буду, — сказал я и отключился. Его нужно было проинструктировать лично.
Психиатрическое отделение располагалось в другом крыле больницы, и пока я шёл туда, в голове у меня формировался план. Хрупкий, рискованный, но это было лучшее, что я мог придумать в сложившихся обстоятельствах.
Бессонов ждал меня у входа в отделение. Молодой врач лет тридцати, с нервным лицом и привычкой постоянно поправлять очки, которые и так сидели идеально.
— Илья Григорьевич, слава богу, — он буквально схватил меня за рукав. — Пойдёмте, я покажу. Они в отдельной палате, я распорядился, чтобы их не беспокоили, но…
— Подожди, — я остановил его. — Сначала объясню ситуацию официально. Ты ведь хочешь знать, что писать в истории болезни, верно?
Бессонов кивнул с видимым облегчением.
— Это сложный случай двойного магического воздействия, — начал я уверенным, авторитетным тоном человека, который точно знает, о чём говорит. — Подозреваю структурные изменения в мозге, вызванные внешним ментальным вмешательством. Возможно, результат неудачного сеанса у какого-то шарлатана-менталиста, возможно, целенаправленная атака. Пока не могу сказать точно, нужна диагностика.
Бессонов слушал, приоткрыв рот, и я видел, как в его глазах загорается понимание. Магические воздействия на разум были редкостью, но они случались, и психиатры знали об этом не понаслышке.
— Оставь их пока здесь, под наблюдением, — продолжил я. — Это самое безопасное место для них обоих. Никакой агрессивной терапии, никаких нейролептиков без моего ведома. Только мягкие седативы, если понадобится, и круглосуточный мониторинг.
— Понял, — Бессонов кивнул. — А что насчёт диагностики?
— Организуй им обоим МРТ головного мозга. Полный протокол, с контрастом и в режиме магического сканирования. Мне нужно увидеть точную локализацию аномалии, если она есть. И ещё… — я понизил голос, — постарайся минимизировать слухи. Скажи персоналу, что это рабочий инцидент, что Вероника столкнулась с чем-то на вызове и пострадала при исполнении служебных обязанностей. Это близко к правде и звучит гораздо лучше, чем «сошла с ума».
  
— Сделаю, Илья Григорьевич, — Бессонов явно повеселел, получив чёткие инструкции и ясную картину происходящего. — Можете на меня положиться.