Проклятие чёрного единорога
– Лунатики.
– Все-то ты знаешь…
– Хм…
Они поужинали, выпили разбавленного пополам с водой «кислого» вина и теперь при полной сытости и душевной гармонии неспешно прогуливались по парку. Джиа решила, что сегодняшнюю ночь она проведет в гостинице. Неестественно и вредно было спать днем, а работать в темноте. Если сильно увлекаться таким режимом, то можно в скором времени начать путать явь со снами.
Летодор же решил, что его щетина уже порядком отросла для того, чтобы он мог перейти на новый уровень отношений. Ведьмак продолжал видеть странные сны. Девушка в них была неестественно холодной на ощупь и даже покрыта чешуей, но на деле оказывалась куда горячее, чем в жизни. И он сильно опасался, что в скором времени начнет путать Джиа из снов с настоящей Джиа.
Они пересекли площадь, нарядно украшенную мозаикой, цветочными клумбами и фонтанами. Серебристые струи ниспадали у самых розовых кустов, и в оранжевом свете фонарей капли воды переливались и сверкали на белых лепестках, словно россыпи золотых топазов.
Джиа, развернувшись вполоборота, остановилась, чтобы полюбоваться этой картиной. Ведьмак не обернулся вместе с ней, предпочтя цветам аромат ее волос, оказавшихся вдруг совсем рядом. Девушка ощутила его дыхание и замерла, а Летодор, словно на охоте, не позволяя своей жертве опомниться, приблизился вплотную. Чтобы Джиа не сумела больше отвернуться, он мягко захватил ее лицо в свои ладони и, низко склонившись над девушкой, прикоснулся к ее губам.
Губы Джиа-русалки не обжигали. Они были мягкими, теплыми и невероятно сладкими. Девушка не сопротивлялась. Но и не ответила на его поцелуй. Джиа застыла, закрыв глаза и опустив руки, словно в оцепенении. Мужчина чувствовал, как быстро-быстро под тонкой тканью платья колотится ее сердце.
Когда-то в юности во время тренировок ведьмак ловил птиц голыми руками. И когда он крепко и нежно сжимал в ладонях их хрупкие маленькие тела, то слышал такое же частое биение испуганных сердечек.
Чувствуя, что Джиа уже перестала даже дышать, Летодор выпустил ее. Девушка не отшатнулась, но как стояла, так и уткнулась лбом в его плечо и, кажется, начала плакать. Этого он совсем не ожидал. Но догадался, что, раз уж в ее мире нет ни неба, ни солнца, наверняка и целоваться в нем не принято.
– Прости, – прошептал он, ласково гладя ее по спине. – Я совсем не хотел твоих слез.
Джиа перестала всхлипывать. Теперь она тихо рассмеялась.
– Я глупо себя веду, да? – несмело спросила она, не отнимая лица от плеча Летодора, словно прячась там от его же обладателя.
– Ну, немного странно, – смутился Летодор. – Но ты и родилась в странном мире. И, возможно, на твоей родине между мужчиной и женщиной другие отношения?
– Совсем другие. – Она шмыгнула носом.
– Но, – промычал он, – ты хотя бы читала о том, что люди целуются?
– Читала, – тихо ответила она, – но никогда не видела, чтобы мои родители обнимали или целовали друг друга.
– Как же так? – Летодор отстранил девушку от себя, заглянув в ее глаза. – Тебя, что же, в детстве мама ни разу не целовала, не обнимала?
– Мама… а зачем? – спросила Джиа.
Видя в ее глазах искреннее непонимание, Летодор утратил дар речи. Он пришел в ужас, невыразимый ничем, кроме как грязными ругательствами, при мысли, что где-то есть мир, где матери не целуют своих детей, не обнимают их отцов, где люди… Да от чего вообще у них там дети рождаются? Вместо ответа он снова аккуратно взял лицо девушки в ладони и приник к ее губам.
На этот раз их поцелуй оказался более живым, долгим и упоительным. У Летодора кружилась голова, кровь закипала в венах, но все хорошее должно либо заканчиваться, либо становиться еще лучше. И ведьмак рассудил, что делать это в парке будет несолидно. Выпустив задыхающуюся девушку из объятий, он поцеловал ее с нежностью – в губы, в ушко, в висок. Она поправила волосы и смущенно отерла лицо. Мужчина виновато улыбнулся, все-таки его щетина отросла недостаточно.
– Ну, так, – проговорил он, откашлявшись, – теперь ты понимаешь, зачем люди целуют тех, кто им дорог? По-разному, конечно, целуют, но…
– В общих чертах, – кивнула Джиа. – Да, примерно понимаю…
Она приподнялась на мыски и робко поцеловала его. Ее попытка самостоятельно преодолеть страхи вызвала у ведьмака улыбку. А Джиа вновь мягко коснулась уголка его улыбающихся губ своими, словно проверяя, насколько в этом месте колется щетина. Мужчина притянул девушку ближе. Ее губы опьяняли его. Летодор тряхнул головой; становилось все сложнее держать себя в руках.
– Вижу, тебе понравилось, – довольно отметил он.
– Ну-у, – вздохнула Джиа, переводя дыхание. – Это странно.
– Что? – удивился ведьмак.
– Ужасно голова кружится, – призналась девушка. – И ноги подкашиваются. Так должно быть?
Вместо ответа Летодор лишь рассмеялся. И вдруг насторожился.
– Вам ведь не запрещено целоваться? – уточнил он.
– Нам? – не поняла наемница, а затем кивнула. – Ах, «нам»… Не запрещено.
– А-а… обниматься? – Он поднял бровь.
– Нам ничего не запрещено, – опередила Джиа.
– Ну а-а… – Ведьмак вздохнул, опасаясь услышать ответ, – что, если кто-то из вас решит покинуть путь и… завести семью?
– А у вас? – вдруг переспросила Джиа, пристально взглянув на него. – Послушай, Летодор, мы оба идем по своему пути, согласно собственной воле. Нас никто не держит. Это наш и только наш выбор. Ты можешь перестать убивать чудищ. Но, если однажды к тебе придет поседевший от горя отец и скажет, что кто-то сожрал его дочь, разве ты сможешь не взяться за меч, а?
– Да, – согласился ведьмак с грустью – не совсем верно Джиа поняла его вопрос. – Не смогу.
– Вот и я не смогу, – кивнула наемница. – Даже если отец обвинит в этом местного жреца. Я буду обязана – обязана перед самой собой – взглянуть на убийцу, понять, что движет им, и, если потребуется, прекратить всякое «движение» раз и навсегда. – Она вздохнула. – Ты, не задумываясь, можешь убивать анчуток, примитивных оборотней и вампиров. Это легко, потому что они – другие, нелюди, нечисть – не такие, как ты. И это как будто дает тебе особое право распоряжаться их жизнями, – разгорячилась девушка. – А я… я не знаю, кто я. Я могу быть кем угодно! И потому я стою на страже всех. Ты губишь тварей, словно они зайцы, которых стало слишком много на один лес и они угрожают сожрать всю зелень в нем. А я нахожу и расправляюсь с зайцами о двух головах, о пяти ногах и трех ушах, потому что они ведут к гибели весь заячий род. И не важно, заяц это, человек или нелюдь!
– Сложно, – хмуро проговорил Летодор. – Вырождение анчуток и шаркани как-то заметнее глазу…
– Ну а я чую выродившиеся души, – грустно прошептала Джиа. – Я ощущаю от них запах лжи, искажения… Очень редко душа искажена целиком. Иногда – частично, как опухолью, злокачественным образованием. Я называю это anioma. Аниома может быть безвредной, а может разрастись и даже перекинуться на другие души – ведь мы все взаимосвязаны.
– Ты чуешь ложь? – переспросил мужчина. – А разве ж не все мы болеем ею, так или иначе? Только по чести прожить никак нельзя.
– Все верно, – подтвердила наемница. – Но одно дело сбывать неспелые яблоки и называть их сладкими, и совсем другое – продавать отравленные плоды.
Ведьмак задумался.
– Скажи, а во что верят сумеречные лисы? – тихо спросил он. – Разве то, чем вы занимаетесь, единоугодно? Что думает об этом занятии твой «Единушка»?
– Хм, боюсь, ты не совсем понимаешь, кто такой Единый, Летодор, – грустно улыбнулась девушка. – Люди забывают, что Единый – это не только свет солнца, день или животворящая мелодия, но это еще и тени, ночь и… смерть. Отрицание одной из сторон искажает само Единство, разбивает его на части. Отрицание темной стороны Единого порождает «мерзкую нечисть». А непринятие единого Закона порождает душевную боль.
– Значит, вот как оно, – пробормотал мужчина. – Вот как вы переиначили закон Единого под себя.
– Мы? – усмехнулась Джиа. – «Мы» – это не ночные тени. Мы – это и эльфы, и люди, и множество других рас. Мы – это бывшие крестьяне, ремесленники, солдаты и даже мракоборцы! Мы – это сироты, дети, оставшиеся без родителей, и родители, потерявшие своих детей…