Двадцатые (СИ)

Вернувшись в МГА, Николай Михайлович принял вакантную после бывшего ректора кафедру минералогии и кристаллографии. Но на большее, несмотря на статус сооснователя, не претендовал, добровольно оставив Академию Ивану Губкину.
За те два года, что Федоровский провел за границей, он напрочь вылетел из обоймы первого эшелона власть предержащих. Вновь играть в царя горы Николай Михайлович благоразумно не стал: и Артемьев своим бегством изрядно подставил, да и возможностей прежних уже не было.
Горбунов хоть и пребывал еще на завидной должности управляющего делами Совнаркома РСФСР, а затем и СССР, но его влияние после отхода Ленина от дел сильно упало. Да и сам «опасный очкарик» изрядно сдал, очень тяжело переживая неумолимое угасание Ильича.
А смерть вождя вообще стала для Горбунова глубокой личной трагедией. Именно Горбунов, приехав в Горки попрощаться, снял с френча самое дорогое, что у него было, — орден Красного Знамени, полученный за храбрость на Гражданской войне – и прицепил его на грудь Ильича. Именно горбуновский орден видели посетители Мавзолея на френче Ленина до 1938 года, когда его заменили орденом, которым была награждена Клара Цеткин.
В общем, во власть Федоровский больше лезть не стал.
Хотя возможностей вернуть себе Академию у него было еще достаточно, Федоровский сделал другой выбор. Еще до отъезда, в конце 1918 года они с Г.В. Вульфом организовали «Институт физико-химического исследования твердого вещества», куда, в частности, влился и национализированный институт Аршиновых «Литогеа». «Литогеа», возглавляемая Владимиром Васильевичем Аршиновым, к возвращению Федоровского оставалась единственным реально работающим подразделением в институте.
На этот институт и сделал ставку Федоровский. Мобилизовав остатки прежнего влияния, он провел в верхах решение о создании на базе артемьевской «Литогеи» крупного минералогического института под названием «Институт прикладной минералогии и петрографии». 20 марта 1923 года Аршинов выступил с отчетным докладом о работе института на заседании Президиума Центрального научно-технического совета ВСНХ СССР, после чего новым директором института был назначен Н.М. Федоровский. Как я уже говорил, Аршинов на удивление нормально принял это решение, на старого товарища обижаться не стал, и в новом институте возглавил петрографическую лабораторию, которой руководил много лет.
Федоровский продолжал преподавать в родной Московской горной академии, причем читал не только минералогию, но и курс исторического материализма – как старый большевик с дореволюционным стажем.
Однако чем дальше, тем больше времени занимал у него институт, который, сменив множество названий, в итоге стал называться ВИМС - Всесоюзный институт минерального сырья.
Как вспоминал в своих мемуарах выпускник Московской горной академии В.Н. Борисевич, Федоровский, выступая перед руководством Академии, «попросил помочь ему в укомплектовании института активными, способными к теоретической работе молодыми специалистами, оканчивающими горную академию. Он говорил:
– Мне нужны и геологи, и горняки, и обогатители, и металлурги.
Просил извинения, что в последние годы редко бывает в академии. Все знали, что Николай Михайлович выполняет еще и важные поручения советского правительства.
И.М. Губкин от имени всех присутствовавших выразил пожелание успешной работы Николаю Михайловичу и создаваемому им новому научно-исследовательскому институту и обещал помочь молодыми кадрами из числа оканчивающих.
Н.М. Федоровский действительно стал очень редко бывать в академии, но «запас прочности» в наших отношениях, сложившихся в первые годы моей учебы в академии, был настолько велик, что при встречах он приветливо мне говорил:
 
– Здравствуйте, комсомольский вожак! Как успехи?».
В общем, в вечной для всех ученых дихотомии науки и преподавания Федоровский безоговорочно выбрал науку. И, надо сказать, на должность директора НИИ он пришелся идеально, вошел без зазора, как патрон в патронник. И ВИМС под его руководством сделал очень и очень многое, как мало какой другой институт. Сам Федоровский проявил себя не только хорошим администратором, но и серьезным ученым, абсолютно честно заработав в 1933 году звание члена-корреспондента АН СССР.
Но к жизни Федоровского в тридцатые вы еще вернемся во второй книге. А пока – давайте знакомиться с Губкиным.
Давно пора.
 Ректор 
В мировой культуре существует популярный сюжет, который можно назвать «луна и грош» - мотивирующие рассказы о том, что никогда не поздно начать жизнь заново.
Очень популярный в позднем Советском Союзе роман Сомерсета Моэма «Луна и грош», как известно, рассказывает о благонамеренном буржуа, биржевом маклере Чарльзе Стрикленде, который в 40-летнем возрасте бросил все, включая жену и детей, чтобы профессионально заняться живописью. И пусть признание к нему пришло только после смерти, бывший «брокер» успел прожить вторую жизнь, в которой он больше не менял ежедневно Луну на медный грош.
Сюжет, действительно, весьма распространенный, и примеров в истории можно вспомнить немало – от художника Поля Гогена, который, собственно, и был прототипом моэмовского героя, до шведской домохозяйки Астрид Линдгрен, выпустившей свою первую книжку в 37 лет.
Обложка первого британского издания книги
Общим во всех этих случаях было только одно – герои этих историй почти всегда реализовывались в области искусства, и практически никогда – в науке.
Потому что наука, в отличие от искусства, дама чрезвычайно ревнивая. От своих рыцарей она требует поклонения с малых лет и до седых волос, а измен не прощает.
В науке время – это тоже капитал. Ученый в возрасте не факт, что умнее более молодого, но он почти наверняка более знающий. Просто у него было несколько лишних лет. Несколько лет на то, чтобы начитать нужную литературу, провести необходимые эксперименты, увидеть проблему во всем ее объеме и сделать нужные выводы.
Время – это капитал, а научный поиск – это гонка за лидером. Если ты выпал на несколько лет – ты отстал и, скорее всего, отстал безнадежно. Те, кто шли с тобой параллельными курсами, за этой время ушли далеко вперед и тебе их уже не догнать.
Поэтому в науке практически не бывает Гогенов и Линдгрен. Исключения чрезвычайно редки.
И один из них – мой герой.
Второй и последний ректор Московской горной академии Иван Михайлович Губкин был самого что ни на есть простонародного происхождения. Он родился в 1871 году в селе Поздняково Муромского уезда Владимирской губернии и был внуком волжского бурлака и сыном бедного крестьянина-поденщика. В семье было пятеро детей, из них грамоте выучился только Иван.
Но он не просто выучился грамоте, а после сельской школы сдал экзамены и поступил за счет земства в Киржачскую учительскую семинарию, которую окончил в 1890 году, после чегополучил место учителя в дальнем селе Жайское. Как писал новоиспеченный педагог, вскоре выяснилось, что «за стипендию в учительской семинарии в 6 рублей 57 копеек я должен был 5 лет отработать народным учителем».
Он честно и отработал – сначала в селе Жайское, а потом в муромском селе Карачарово.
Вы наверняка помните хрестоматийное «Из того ли то из города из Мурома, из того села да Карачарова выезжал удаленький дородный добрый молодец…»
Из-за этого самого села Карачарова, где Губкин отработал несколько лет, редкий его биограф удерживался от сравнения с Ильей Муромцем, который сидел сиднем тридцать лет и три года, а потом встал - и ух!!!