Никто, кроме тебя (СИ)

– Вы, выходит, сейчас долг отдаёте?
Он засмеялся. Смех у него был таким же грубым, как и голос, и тоже напоминал рёв медведя.
– Как сказать, долг… Просто я за двадцать лет повидал много душ, которые не могли уйти в свет, но такой, как она, не встречал ни разу. Наташа очень сильно любила свою семью. До умопомрачения любила. И она хотела с ними остаться. Ты, наверное, не знаешь, но у вас даже дни рождения почти совпадают. Ты всего на один день позже родилась.
‒ Прекрасная новость…
Из груди вырвался новый поток сарказма, а за ним новый тяжёлый вздох. Теперь понятно, почему Роман тогда пришёл… День рождения Наташи они привыкли проводить вместе с Николаем Андреевичем. А тут у него ещё и пациентка умерла. Да не простая, а тоже Наталья.
– Николай Андреевич уговаривал её уйти в свет, и после дня рождения она пропала. Мы думали, она послушалась и ушла, но не тут-то было. Наташа всех перехитрила и нашла себе другой свет. Точнее, Свету.
– Мне никогда не нравилось моё имя, – сама не зная зачем, призналась я. Скорее всего, просто для того, чтобы сказать хоть что-то. – Всегда хотелось что-нибудь более изящное. Мадлена там или Розалия. На худой конец, Аделаида.
Округлив глаза, Антон, добродушно рассмеявшись, снова посмотрел перед собой.
– Нет. Из тысячи женских имён мать дала тебе единственно верное. Света. Светлана.
Я прикусила губу. В последней фразе явственно слышался «говор» Николая Андреевича. Потому что так мог говорить только он.
– Наташа всегда добивалась того, чего хотела. И она нашла способ вернуться. Такого я раньше не встречал. Николай Андреевич сказал, что с его квартиранткой творится что-то странное, но не уточнил, что именно. И когда ты открыла дверь, я увидел её. В глубине твоих глаз увидел Наташу. Это трудно объяснить. Я сам не знаю почему. Может, потому что я видел твою душу без тела.
По спине снова побежали мурашки. Теперь я бы не смогла встать со скамейки, даже если бы захотела.
– Душа с самого начала вела тебя к ним. Из тысячи машин ты угодила именно под колёса Романа. Из тысячи квартир выбрала именно квартиру Николая Андреевича.
Отрицать что-либо смысла не было, и я не пыталась спорить. Антон хорошо подготовился. Меня действительно тянуло к Роману и Николаю Андреевичу. Тянуло к ним обоим. Тянуло на подсознательном уровне…
– А ещё воспоминания. Я не буду говорить про пылесос на балконе, гуляш и «Унесённых ветром». Я скажу о другом. О том, что заметил сам. Я видел, как дрожали твои руки, когда я рассказывал тебе о своём сыне. Твоя душа по-прежнему помнит Савву. Может, поэтому ты к нему и вышла полторы недели назад…
Закрыв глаза, я поёжилась. Книга, пылесос, имя, рецепт гуляша – всё это казалось такой мелочью по сравнению с моими снами, непрекращающимся чувством дежавю и угадыванием даты рождения Николая Андреевича. Даты, которую я не могла знать, но назвала совершенно точно. Мне не хотелось верить Антону. Правда, не хотелось, но найти всему этому другое, более научное объяснение я тоже не могла.
Следующие десять минут мы просидели молча. По небу разливался кроваво-красный закат. Малышня на площадке заливалась беззаботным смехом, собаки лаяли, а несколько женщин, наблюдавших за детьми, вели тихие разговоры о жизни. Антон поднялся со скамейки и тщательно отряхнул брюки. Его внезапное желание уйти вызвало во мне ещё большее смятение.
– Верить или не верить – это твой выбор. Я своё дело сделал и надеюсь, что в этот раз ты проживёшь долгую жизнь и станешь душой, когда меня в этом мире уже не будет. – Повернувшись спиной, он бодро зашагал к остановке, но, не пройдя и десяти метров, вдруг резко остановился и, оглянувшись, ещё раз посмотрел на меня. – Не знаю, интересно тебе или нет, но человек, которого оперировал твой Роман, выжил, а Савву, того самого Савву, который когда-то нас познакомил, я так и не нашёл. Раньше думал, что он ушёл в свет, но теперь даже и не знаю.
– А Альбина?
Я понятия не имела, кто такая Альбина. Более того, за все свои девятнадцать лет я не знала ни одной Альбины. Но мой голос в эту минуту опять оказался сильнее моего сознания.
 
Губы Антона изогнулись в улыбке, но эту улыбку нельзя было назвать ни весёлой, ни торжествующей.
– Она по-прежнему его ждёт. Там, у столба на улице Братьев Райт, и никакие уговоры не помогают сдвинуть её с места.
Я кивнула и посмотрела на землю около скамейки. Та была сплошь усыпана песком и мелкими камушками. Кто-то из детей вскрикнул, и, когда я подняла глаза, Антон уже ушёл далеко вперёд. Подул лёгкий ветер, листья на деревьях зашевелились. Я не плакала, но в моих мыслях творилось что-то странное и страшное. Николай Андреевич не был болен, и Роман тоже «не повернулся» на своей Наташе. Они оба говорили правду. Теперь я знала, что была ею. Ну, или почти ею.
Некоторые умирают только ради того, чтобы жили другие. Может, и Наташа умерла, чтобы жила дочь Дарьи Стацкой? Чтобы жила девочка, которая не должна была жить по всем законам медицины.
Не удержавшись, я взглянула на жёлтую девятиэтажку. С детской площадки была видна только её крыша. Всё остальное закрывали другие дома и деревья.
Достав телефон из сумки, я нажала на кнопку включения и набрала Веру. Нужно было срочно начинать что-то делать и вытаскивать голову из песка.
– Светка! – Голос подруги прозвучал весело. Если она и злилась на меня, то никак это не показывала.
– Куда перечислить деньги Маше на лечение? Реквизиты можешь прислать?
– Ааа. Сейчас пришлю. – На заднем фоне послышался шум и посторонние голоса. Особенно чётко я различала причитающую Илону.
– Ты что, в пункте приёма?
– Ага, – Вера зашептала в трубку. – Я познакомилась с одним парнем. Зовут Александром. Прикинь, как Македонского и Пушкина. Он такой красавчик и при этом волонтёр.
– Понятно. – Скрыть улыбку я не смогла. – Рада за тебя. А что у Илоны случилось? Опять кто-то что-то потерял?
– Нет. Таксист привёз ворох вещей. Хороших, почти новых, но… В общем, такое наши мамы лет двадцать назад носили. И размер маленький. Сороковой или сорок второй. Илона не представляет, куда их деть. Выбросить жалко. Бездомным не отдашь, только если в театр либо в магазин винтажной одежды.
Пульс участился, и я посильнее сжала пальцы, боясь выронить телефон.
– А откуда такси приехало?
– Понятия не имею. Ни записки, ни звонка не было.
– А можешь фотку вещей прислать?
Вера удивилась, но фотографию всё же сделала, и я битых пятнадцать минут рассматривала её со всех ракурсов. К Илоне доставили Наташины вещи. Те самые Наташины вещи, которые так бережно хранил Роман все эти годы. Он отдал даже платок, подаренный мне Николаем Андреевичем.
Он отдал абсолютно всё.
Убрав телефон, я поднялась к Клавдии Ивановне, но, потоптавшись у порога, зайти так и не смогла. Она сжала мою руку и пожелала удачи. Мы обе знали, что ещё не раз встретимся на улице и в магазине.
‒ У меня всё будет хорошо, ‒ спускаясь, прошептала я, обращаясь к Николаю Андреевичу. ‒ Спасибо за всё. И, если свет действительно существует, я хочу, чтобы Вы ушли. Чтобы нашли покой, а у нас всё будет хорошо. Я обещаю...
Ноги несли меня к Роману, но в жёлтой девятиэтажке его не оказалось, и я, заскочив в автобус, поехала на Холмогорскую. Бабушка не звонила, и, глубоко вздохнув, перед самым выходом я сама набрала ей сообщение:
«Я в порядке. Но даже, если ты меня не примешь, я не брошу Романа».
Больше всего я хотела быть с ним. И это был мой выбор. Слова Антона будоражили сердце и разум. Не верить им было глупо. Но самым важным я всё равно считала другое – я любила Романа. А он любил меня. И мне было уже без разницы, какую именно.
По ступенькам лестницы к двери его квартиры я бежала на негнущихся ногах, а, позвонив, так и осталась с зависшей рукой в воздухе. Щеколда отодвинулась, и в нос ударил резкий запах перегара и пота. Взлохмаченный, с ещё большей щетиной, чем раньше, и в грязной футболке он стоял на пороге и смотрел на меня красными, как у быка, глазами.