Никто, кроме тебя (СИ)

Во вторник утром подо мной закопошилась какая-то девушка, судя по внешности, бурятка или казашка. От долгого лежания спина разламывалась. С трудом я заставила себя встать, доковылять до туалета в коридоре и умыться. Прохладная вода приятно остудила кожу и даже добавила бодрости. Вернувшись в комнату, я потянулась за сумкой, которую оставила на кровати, и скрепя сердце вытащила телефон. После нажатия на кнопку включения на меня посыпались тонны сообщений о не принятых звонках от Романа, бабушки и Веры.
WhatsApp горел числом «238», и я уже хотела снова отключить телефон и забыть о нём ещё на добрые двое суток, но тишину в комнате разрезала протяжная турецкая мелодия.
Звонила Вера, и после долгих раздумий я всё-таки решила ей ответить.
– Светка! Ты почему на звонки не отвечаешь?! – Её голос звучал взволнованно. – Ты вообще где? Живая хоть?
– Живая. – В этом я была уверена совершенно точно. У мёртвых вряд ли так сильно будет болеть в груди.
– Ну, ты даёшь! Деканат на ушах стоит. Я даже к тебе домой ходила. Битый час проторчала под дверью. Никто не открыл.
– Я не дома.
– А где?
– Не хочу говорить. Скажи, что я заболела. Завтра точно не приду. Скорее всего, в четверг. – Выдавив порцию искусственного кашля, я подумала о справке. Взять её было неоткуда, но по сравнению со всем случившемся это казалось такой мелочью, что я просто мысленно махнула на неё рукой.
– Ты что, с Романом поссорилась?
Ответить я не смогла. К горлу опять подступили слёзы.
– Ладно-ладно. Хорошо. – Вера вздохнула. – Придёшь, что-нибудь придумаем. И ещё, ты Машке скидываться будешь?
– Какой Машке?
– Осиповой? Слышала, что с ней случилось?
– Нет. – Встав с кровати, я посильнее приложила трубку к уху.
– В аварию на выходных попала. Её отец на машине в город вёз, и в них кто-то въехал. Отец вроде ничего, а у неё ноги раздроблены. Вот мы и решили всем факультетом…
– В какой она больнице?
– На Подлесной. Вроде в травматологии. На четвёртом этаже. Но к ней…
Я не стала дослушивать. Бросила телефон в сумку, пригладила давно немытые волосы и, на ходу попрощавшись с новой соседкой и администратором, выбежала на улицу. По венам текла даже не радость. По венам текло злорадство. По пути в больницу я ещё не знала, что скажу Маше. Мне было достаточно посмотреть на неё. Я до одури хотела увидеть её больной, сломленной и отчаявшейся.
Автобус ехал медленно. Пробок на дороге ещё не было, но за рулём сидел стажёр, а он, по-видимому, боялся рисковать, отчего и плёлся как черепаха. Надувая от возмущения щёки, я часто цокала и смотрела в окно. Когда Вера позвонила ещё раз, я снова выключила телефон. Колени подрагивали от нетерпения, и, выйдя на нужной остановке, я не сразу поняла, что Машу положили в ту же самую больницу, в которой свои последние дни провёл Николай Андреевич.
Рванув дверь, я вошла внутрь и направилась прямиком к охраннику. За полгода ничего не поменялось. На посту сидел один из тех, кто когда-то пытался меня «склеить».
– Мария Осипова, – произнесла я. – Отделение травматологии.
Охранник посмотрел в мою сторону без малейшей заинтересованности.
– Пропуск есть?
– Нет.
– Тогда пусть спускается.
– Она не ходячая.
– Без пропусков наверх не положено. Давайте передачку. Отдам через медсестру.
– Мне самой надо! – Охранник чуть приподнял бровь, и я пожалела, что не сняла с карты оставшиеся деньги. Наверняка увидев бумажку с тремя нуликами, он бы сейчас со мной так не разговаривал.
– Ну тогда идите к главврачу. – Не удостоив меня взгляда, он вернулся к разгадыванию кроссворда.
– Послушайте, – начала снова я, – мне очень надо. Это. Это…
– Пропусти её, Гриша. Пропусти. В порядке исключения. Она быстро. Одна нога там, другая здесь.
Оглянувшись, я надеялась увидеть ту самую медсестру с добрыми глазами, с которой мне часто приходилось общаться во время болезни Николая Андреевича, но… Напротив меня стоял совершенно другой человек. Женщина, которую я ожидала увидеть здесь меньше всего, и которая по странному стечению обстоятельств имела потрясающее влияние на этого самого Гришу.
 
Я не знала её имени, но знала, в каком районе она живёт, и знала, чем занимается. Эта женщина рылась в мусоре, воровала батончики из магазина и просила милостыню на лекарства у аптеки.
– Я недолго. Правда, недолго, ‒ произнесла я, переводя взгляд с женщины на охранника.
Тот нахмурился, но пройти всё-таки позволил. И я, распахнув двери и не разбирая дороги, бросилась к ступенькам лестницы.
«Четвёртый этаж. Травматология. Четвёртый этаж…», – без конца повторяла я, словно боясь пропустить нужный пролёт и надпись. Номер палаты я не знала, но надеялась выспросить у кого-то из медицинского персонала. Слова, предназначавшиеся Маше, складывались в предложения сами собой. Я мечтала довести её до истерики. Мечтала сделать так же больно, как сделала когда-то она. Дыхания не хватало, правый бок кололо, стук сердца отдавался в ушах, а я всё бежала и бежала вперёд, ни на минуту не сбавляя скорость. Впереди наконец замаячила нужная дверь. Я схватилась за её ручку, переступила порог и… застыла в самом начале длинного и узкого коридора.
–Ты сейчас совсем, как Маша. А может, даже хуже… – зашептал внутренний голос или совесть, или чувство собственного достоинства. – Идёшь её добить. Добить человека, которому и так плохо. Которого жизнь уже наказала. А ещё говорила, что отучилась злорадствовать тем, кто тебе неприятен.
Вспомнив плачущую на остановке аптекаршу, я прислонилась к холодной стене. Колени подогнулись. Из правого глаза выкатилась одинокая слезинка.
– Я не Маша, – тихо произнесла я. – Маша бы так и поступила. Но я не Маша… Я не такая…
К вахте с охранником я ползла как улитка. Ноги окутала жуткая слабость, и, боясь упасть, я спускалась, держась за перила. Плечи сотрясала крупная дрожь. По подбородку и шее водопадом стекали слёзы. Я не помнила, как дошла до зала ожидания и не помнила, как опустилась на одно из металлических кресел, но помнила, как зарыдала. Громко. Горько. Отчаянно. Кто-то заставил меня встать и вывел на улицу. Голова разваливалась на тысячу кусков, а я продолжала рыдать, уткнувшись в чьё-то костлявое плечо.
– Ну всё-всё. – Морщинистая, испещренная венами рука погладила меня по голове. – Всё будет хорошо. Там кто? Сестра твоя? Или подружка?
Отодвинувшись, я посмотрела на ту, что вывела меня из больницы и усадила на одну из деревянных лавочек между деревьями. Сегодня на ней не было ни излюбленного жёлтого плаща, ни сиреневого берета.
– Нет. Там мой враг. Она меня оболгала и всех против меня настроила. А теперь лежит в больнице с переломанными ногами. Я хотела на неё посмотреть.
– Посмотрела?
– Не смогла. – Из глаз снова брызнули слёзы. В ушах зазвучали слова Романа: «У каждого есть своя червоточина». Значит, и у меня есть. Зря я считала себя хорошим человеком.
– Ладно-ладно. – Старушка похлопала меня по плечу. – С кем не бывает? Иди домой. Завтра наступит новый день, а ты об этом и не вспомнишь.
– Мне некуда идти, – честно призналась я, прикусив губу. – У меня больше нет дома.
– Это как так? А жёлтая девятиэтажка? Ты же вроде живёшь с сыном Белова Николая Андреевича.
– Это его зять. Но с ним я больше не живу.
– Точно. – Старушка прищурила глаза. – Зять… У него ведь дочка была. Только умерла давно. А почему ушла? Обидел чем?
Сжав зубы, я посмотрела на небо. По нему ходило несколько крупных белых облаков.
– Ладно, пойдём. Пойдём-пойдём, говорю. Не вечно же ты на лавочке сидеть будешь.
– Мне некуда идти, – повторила я, – разве только в хостел. Но я не знаю, хватит ли теперь денег.
– Сегодня у меня переночуешь. А завтра подумаем.
– Нет. К Вам мне точно нельзя. Если Роман вдруг увидит…
Я сама не знала, чего боюсь больше. Того, что Роман может увидеть меня или того, что будет, если вдруг я увижу его.
– Я живу не в вашем доме, а в хрущёвке во дворах, так что вставай, и пойдём. Тем, кто помогает, тоже иногда требуется помощь.