Паранойя. Почему я? (СИ)

 Впрочем, абсолютно всё не так, как мне рисовалось в моих мечтах. В них я не засыпала в слезах, перебирая фотографии и вспоминая наши самые прекрасные моменты, не ловила любой намек на его имя, отчаянно нуждаясь хотя бы в нем.
Я так скучала по Долгову, что доходила до каких-то совершенно невменяемых вещей. Как, например, покупка его парфюма. Словно чокнутая фанатичка я поехала в парфюмерный магазин и, не взирая на головокружение и тошноту, нашла-таки тот самый флакон, а потом всю дорогу до дома дышала родным ароматом, как астматик небулайзером.
Цитрусы, имбирь, что-то древесное и свежее. Эдакое энергичное, бодрое комбо с маленькой толикой сладости и теплоты. Аромат невероятно подходил Долгову, и на его коже звучал и раскрывался красивее, чем на моей пижаме.
Наверное, узнай он, что я засыпаю в обнимку с его одеколоном, покрутил бы мне у виска и долго смеялся. Но вот такая я помешанная на нем дурочка.
В один из вечеров, когда мама соизволила, наконец, вернуть мне телефон, убедившись, что шашням с Долговым пришел конец, я не выдержала и, наплевав на гордость и точившую меня обиду, решила позвонить первой.
В конце концов, я начала этот сыр-бор, мне и разгребать. Возможно, именно этого Серёжа и ждет от меня. Приободренная такими выводами, с колотящимся сердцем набираю дрожащими пальцами выученный наизусть номер и, закусив от волнения губу, слушаю длинные гудки.
Когда они сходят на нет, уговариваю себя не паниковать. Возможно, Долгов в душе, в спортзале, на встрече, да мало ли чем он там занят. Освободиться и обязательно перезвонит.
Однако спустя два часа, за которые я успеваю измерить шагами комнату вдоль и поперек, мой телефон по-прежнему молчит.
В этот раз мне требуется вся моя воля, чтобы пересилить себя и убедить, что Сережа просто еще не заглядывал в телефон, хотя это, конечно, из области фантастики, учитывая, что ему каждые пять минут кто-то звонит по делам.
Втянув с шумом воздух, нажимаю кнопку вызова и не дышу, но спустя три гудка, Долгов сбрасывает мой звонок, и у меня вместе с оборвавшимися гудками также все обрывается внутри. Теперь я отчетливо понимаю, что никто не ждал от меня никаких первых шагов, звонков и признания вины. Той злополучной ночью Долгов действительно поставил точку в наших отношениях.
Может, Лариса и в самом деле беременна, поэтому он решил не тянуть? – поднимают голову мои сомнения. Но я тут же напоминаю себе, что это писано на воде. И возможно, все дело в том, что я и правда, настолько достала своим недоверием и психами, что Долгов просто-напросто устал с ними бороться в одиночку. Но ведь можно было тогда взять трубку и сказать все это.
 С другой стороны, я ведь тоже отмалчивалась. Может, он так пытается меня проучить: показать, насколько это выводит из себя?
Я снова не знала, что думать и как поступить. Продолжать настойчиво звонить и искать встреч не хватало смелости, да и гордость не позволяла. В конце концов, я ведь дала понять, что признаю свою ошибку. Он взрослый мужчина вряд ли ему нужны мои слезные заверения в любви и ползания на коленях. Нет -так нет. Может, оно и к лучшему.
Вот только лучше не становилось. Я пыталась отвлечься, запрещала себе вспоминать, уйдя с головой в учебу и творчество. Как одержимая я штудировала учебники, даже, если приходилось перечитывать одну строчку по сто раз. Рисовала каждый вечер, осваивая новую технику, а после изматывала себя перед сном в бассейне, но все равно ночью неизменно погружалась в свой персональный ад из воспоминаний и нестерпимого желания позвонить, написать, а то и вовсе наведаться в гости. Меня разрывало на части от тоски. Я скучала по Долгову, мне так его не хватало, что уже даже становилось плевать на все обиды. Я готова была поверить во что угодно и сотню раз извиниться, лишь бы он был рядом.
Но окончательно мне снесло крышу во время ужина с девочками с курсов по английскому. Мы ожидали десерт, когда мимо нашего столика прошел солидный мужчина крепкого телосложения с такой же стрижкой, как у Долгова и похожей походкой. Позади него шла высокая блондинка. Поняв, что она с ним, меня, будто перемкнуло. Не соображая, что творю, я соскочила со своего места и поспешила за ними к выходу из ресторана.
 
– Серёжа! – кричу, выбежав на крыльцо.
Пара замирает возле подъехавшего внедорожника.
– Это вы мне? – обернувшись, недоуменно вскидывает бровь мужчина. Его спутница, прищурив свои густо-накрашенные глазенки, тут же окидывает меня оценивающим взглядом.
– И-извините! – выдавливаю из себя с облегчением и в то же время разочарованием. Кажется, я уже согласна увидеть его с другой женщиной, только бы увидеть.
В ресторан возвращаюсь выжатая, как лимон, и сразу же иду в туалет. За один миг я испытала такой калейдоскоп эмоций, что теперь не могла прийти в себя. Внутри все горело. Выносить эту пытку больше не было сил. Поэтому, забив на гордость и недавно полученные уроки, достала телефон и написала Долгову все, как есть:
«Пожалуйста, давай поговорим. Мне очень плохо, я не могу без тебя. Знаю, я повела себя глупо. Я – дура. Прости, пожалуйста. Ты мне очень нужен. Перезвони!»
Отправив сообщение, сажусь на крышку унитаза и напряженно жду. Перечитывая снова и снова свое послание, меня передергивает от стыда и унижения, но я не знаю, чем еще можно пробить эту стену, если даже моя искренность не в силах.
Долгов молчит. Не выдержав, набираю ему сама, но в ответ раздаются короткие гудки и так несколько раз, давая понять, что меня заблокировали.
Наверное, так больно мне еще никогда не было. Не зря, видимо, говорят, что равнодушие страшнее ненависти. А то, что Долгову все равно, я больше не сомневаюсь.
Если бы он что-то чувствовал, разве смог бы столько дней игнорировать? Да и чего ради? Холодная война вообще не в его характере. Значит, я все-таки была для него не более, чем развлечением. Лариса оказалась права: я – просто очередная, которую слили, как только стала надоедать.
Ночью снова вскрываю себе мозг, пытаясь осознать и принять то, что Долгов меня бросил. Мысль, что больше не будет наших сумасшедших встреч и всего того, что мы запланировали: что дом у океана так и останется несбывшейся мечтой, доводит меня до отчаяния. Оно встает колотым стеклом под закрытыми веками, и утром это отчетливо видно, стоит только взглянуть в зеркало.
Мама, естественно, не оставляет без внимания мой внешний вид и весь завтрак распекает меня за то, что я ни в чем не знаю меры: ни в любви, ни в еде, ни в учебе.
– Фанатизм в любых его проявлениях убивает в женщине всякую сексуальность и красоту, – поучает она, когда папа Гриша выходит из-за стола. –  Посмотри на себя: то любовь тебя закружила, не спала – не ела, дошла до ручки. Теперь страдаешь: жрешь, как не в себя, учишь днями и ночами. Под глазами синяки, вся отекшая… Ну, мера-то должна быть хоть какая-то. У тебя уже вон джинсы скоро по швам пойдут. Ты немножко-то следи!
Я молча киваю, отвечать что-то нет ни сил, ни желания. На меня волнами накатывает какая-то апатия и безразличие, поэтому я также без лишних слов соглашаюсь поехать в спа – центр и до вечера кочую с обертывания на массаж, с массажа в турецкий хамам, с хамама в джакузи.
Отчасти мне становится лучше. Я чувствую себя бодрее. Апатию сменяет злость, и ночь я провожу не в слезах, а в воображаемых диалогах с Долговым. Их суть сводится к тому, что я, гордая и красивая, говорю ему, просящему и слезливому, «Нет!»: нет, не скучаю; нет, не хочу; нет, не люблю, а он бедный сходит с ума от раскаяния.
Подпитав свою самооценку яркими картинами унижения этой сволочи, обещаю себе начать с понедельника новую жизнь. Жизнь, в которой больше нет места Долгову и мыслям о нем. Но, как говорится, хочешь рассмешить Бога – расскажи ему о своих планах.
 
В понедельник, как только вхожу в колледж, ко мне подлетает Олька и с лету объявляет:
– Мой папа сошел с ума! Ты щас охренеешь, че он мне выдал в субботу.
 У меня сердце сразу же сбивается с привычного ритма и внутри все начинает дрожать. Олька же продолжает: