Паранойя. Почему я? (СИ)

– А ты?
– А что я? Так просто мне не позволят выйти из игры, так же, как и занимать дальше директорское кресло. Буду искать пути. Чем закончится – неизвестно.
– А мне кажется, все тебе давно известно, Долгов, – вдруг заявляет Ларка, глядя на меня в упор. – Это ты перед другими можешь строить из себя простоватого братка, а я тебя хитрожопую сволочь знаю…
– Неужели? – иронизирую, не скрывая удивления. – По-моему, ты меня переоцениваешь.
Ларка усмехается.
– Нет, скорее – я тебя всегда недооценивала. Впрочем, как и ты меня, – улыбается она приторной, акульей улыбкой, и я четко понимаю, что хрен мне, а не мировой развод. И следующая фраза это только подтверждает:
– Неужели ты всерьез думаешь, что я поверю в твои проникновенные речи и соглашусь на огрызки?
– Огрызки? – охреневаю я. – Почти миллиард долларов? Ты еб*нулась?
– Нет, Сереженька, – продолжает она наигранно скалиться. – Ты, конечно, можешь и дальше считать меня дурой, которая спит на ходу, но уж поверь, я примерно представляю, сколько ты поимеешь с завода и своих оффшоров, так что… в жопу твой «почти миллиард»! Пока мои дети и я не получим все, что нам от тебя причитается, никакого развода и акций ты не увидишь, даже не надейся!
То, каким тоном и с каким выражением лица это сказано вызывает у меня лютое бешенство. Все внутри вскипает, и я едва сдерживаю себя, чтоб не прибить эту дуру.
Всякое ожидал, но не такой тупой ненависти и злобы, которой от нее фонило, как от Чернобыля радиацией. А ведь еще трахаться со мной собиралась ночью. Лицемерная тварь.
– Ты вообще соображаешь, что мелешь? Я тебе говорю про безопасность наших детей, а ты про что? – цежу сквозь зубы, хоть и понимаю, что сейчас бесполезно вести диалог. Ларка на эмоциях не в состоянии адекватно оценивать мои слова.
– О, не волнуйся, я соображаю, – парирует она задрожавшим от гнева голосом. – И прекрасно понимаю, что, если бы не твоя шлюшка, никакой бы развод тебе не понадобился. Точно так же отправил бы нас на пару месяцев в тур по Европе и все. Поэтому не надо мне про безопасность детей втирать! Я все вижу, Долгов! Вижу, что с тобой творится и куда тебя несет. Ты совсем от своей шалашовки мозг потерял. Спускаешь на нее миллионы, домой дорогу вообще забыл. Плевать тебе, что дети ждут и скучают. Лишь бы вам с ней было хорошо, а она и рада веревки вить. Наверняка поставила тебе ультиматум: либо развод, либо пошел на х*й, вот ты и мечешься вторую неделю, как придурок.
– За языком своим следи, пока я тебя в чувство не привел!
– А что такое? Не нравится, когда правду говорят?
– Какую правду, дура? – повышаю голос, захлебнувшись злостью. – Если бы я не хотел с тобой разводиться, то хоть ультиматумы, хоть убей!  Но ты у меня уже вот здесь, понимаешь, вот здесь?! – провожу ребром ладони по шее, отчего Ларка бледнеет и поджимает губы в попытке сдержать подступившие слезы, которые меня ничуть не трогают. В конце концов, не я начал этот скандал. – Чего ты добиваешься? Ты кого тут из себя корчишь передо мной? Да я с тобой разведусь, и хер ты у меня вообще, что получишь! Потом сколько хочешь тряси своей правдой, мне вообще по х*ю!
– Ну, давай, – орет она в ответ. – Давай! Как только разведешься, я в тот же день не то, что продам, подарю твои гребанные акции Назарчукам, и ты слетишь с директорского кресла. Вот тогда я посмотрю, как тебе будет «по х*ю», и на любовь твою посмотрю, а то ишь разведется он!
– Ты совсем что ли рехнулась?! Это будущее наших детей. Приди уже, наконец, в себя. Хватит истерить!
– О, я в себе, Долгов! Очень даже в себе! Поэтому, если ты думаешь, что, прикрываясь будущим моих детей, прогнешь меня на свои условия, то хер ты угадал! Мне плевать, что это аж целый «почти миллиард долларов». Еще раз повторяю: мои дети не будут довольствоваться огрызками с твоего барского плеча, в то время, как какая-то пробл*дь получит все то, на что я угробила все свои нервы и молодость. Выбирай: либо твоя шалашовка, либо завод!
У меня вырывается смешок, а потом я и вовсе начинаю хохотать, ибо это какой-то сюр.
 
– Ты что, в самом деле думаешь, что я чего-то недодам своим детям? – уточняю, не веря, что она на полном серьезе выдала эту ересь.
– Знаешь, я много чего не думала, Долгов, – усмехается Ларка, не скрывая горечи, – но ты каждый раз расширял границы своих «возможностей», поэтому извини, но я не собираюсь больше полагаться ни на тебя, ни на твои отцовские чувства. В Новогоднюю ночь ты с успехом доказал, что такой же, как и все мужики: как только появилась баба, в которую ты действительно влюбился, дети тебе стали по боку.
Я не знаю, что на это ответить. Смысла что-то объяснять и оправдываться не вижу никакого. Разговор глухого со слепым, поэтому устало заключаю:
– Ты бредишь и накручиваешь, Лар. Я понимаю, что это нелегко принять, но я развожусь не с детьми, а с тобой. Так что сама прекращай прикрывать ими свою злость и рвать на себе тельняшку. Ты же понимаешь, что тебе со мной не тягаться. Я все равно получу развод на своих условиях, и даже, если ты продашь акции Назарчукам, вряд ли они сильно пошатнут мое положение. Да, придется нелегко, но я все равно выкарабкаюсь.
– Выкарабкивайся, конечно, Серёж, – улыбнувшись, ехидно парирует она. –  И береги свою зазнобу, потому что, когда я узнаю, кто она, поверь, сделаю тебе очень больно, если, конечно, это не очередной мимолетный порыв твоей жаждущей перемен души.
– Вот только попробуй и останешься сиротой, без брата и, конечно же, без моих детей, – предупреждаю таким же елейным тоном, хотя внутри все клокочет от ярости.
– Даже так? – скалиться Ларка еще шире, на что я отвечаю не менее лучезарным оскалом. – Ну, пожалуй, я рискну. А ты подумай, кем ты будешь в глазах своих детей, если оставишь их без дедушки и бабушки, и чью сторону они в итоге выберут. В конце концов, они уже взрослые, все понимают и могут принимать решения сами. А пока советую появляться дома на ужине и делать вид, что все хорошо, иначе выкарабкиваться тебе придется уже сей…
– На х*й пошла со своими советами! – обрываю ее, чувствуя, что еще чуть-чуть и контролировать себя не смогу. Видимо, поняв, что я на грани, Ларка, больше ничего не говоря, покидает столовую. Втягиваю с шумом воздух и тоже иду на выход.
Наплевав на алкоголь в крови, сажусь за руль и лечу на бешеной скорости в боксерский клуб, где до состояния полнейшего бессилия молочу грушу. Благо, в зале я один и никто не видит моего припадка.
Однако, когда я без сил падаю на лавку у стены, легче мне не становится. Все равно рвет на ошметки, кипит внутри и давит с такой силой, что я задыхаюсь от бешенства и напряжения. Чувство, будто со всех сторон на меня надвигаются стены, и нигде, сука, ни одного гребанного просвета.
Не знаю, куда бы меня понесло на волне подкрадывающегося депресняка, но от упаднических мыслей отвлекает приглушенный бас:
– Серёга, ты что ли?
Поднимаю голову с лавки и вижу двухметрового, косматого амбала с бородищей, как у попа. Прищурившись, вглядываюсь в этого медведя. Рожа вроде знакомая, но не сразу вспоминаю откуда.
– Гридасик, ты? – наконец, узнаю своего товарища по фазанке и боксу. Добрый был пацан, скромный, за что и поплатился, связавшись с курвой, из-за которой посадили на херову тучу лет.
– Я, – кивает он, расплываясь в смущенной улыбке и, не решаясь подойти, неловко топчется на месте, сжимая в своих ручищах-кувалдах шапку.
Эта неуверенность цепляет что-то там у меня внутри.
Оказывается, я еще не очерствел к чужой судьбе, и мне жаль, что отличного парня, у которого был и талант, и перспективы, и хорошее воспитание, сломали обстоятельства.
 
– Как жизнь, Гридас? Давно вышел? – улыбаюсь в ответ и, поднявшись с лавки, крепко жму протянутую руку.
Этого хватает, чтобы Гридасик приободрился и почувствовал себя уверенней.
– Да давно уже. Год назад.
– А че даже не заглянул?
– Да, как-то, – замялся Гридасик, отводя взгляд, – неудобно было. Мать сказала, ты после того, как я просрал УДО, махнул на меня. Спасибо, кстати, что матери помог в первые годы, да за передачи!