Паранойя. Почему я? (СИ)

– А какие бы стала? – продолжаю давить, отчего сестра, хоть и старается казаться невозмутимой, а все же заметно нервничает, разжигая еще сильнее мои подозрения.
За последние полгода наши отношения с ней изменились, и отнюдь не в лучшую сторону. Слишком много разногласий, слишком много претензий, своеволия и недовольства. Зойка отдалялась с каждым днем все сильнее и сильнее, а в последнее время и вовсе стала тянуть одеяло на себя. По мелочи, конечно, и вроде бы совсем незаметно, но я замечал. Все замечал, чувствовал, видел и мне это не просто не нравилось, это ложилось тяжелым грузом. Я с горечью осознавал, что больше не доверяю ей, как раньше; нет у меня больше уверенности, что она действует исключительно в наших общих интересах.
Видимо, прочитав все это по моему лицу, Зойка бледнеет, глаза негодующе начинают блестеть, а накрашенные темно-бордовой помадой губы сжимаются в тонкую полоску.
– Ты совсем сдурел? За кого ты меня принимаешь?
– Пока за сестру, – закурив, недвусмысленно смотрю на нее, – но если продолжишь обстряпывать делишки в обход меня и моих решений…
– Какие еще делишки? – взвивается она, заставляя меня поморщиться.
– Зойка! То, что я тебе ничего не сказал про твои переговоры с Назарчуками насчет сотрудничества с ТрансСибом – не значит, что я ничего не знаю.
– Я не вела…
– Вела и ведешь! С какого -то х*я возомнив, что ты больше всех знаешь и понимаешь. Только этот завод процветает за счет моих решений. Ты эти решения просто выполняешь, поэтому сними уже свою еб*ную корону и не суй свой нос туда, куда тебя не просят! – повышаю я голос. Зойка тяжело сглатывает и, зло раздувая ноздри, отводит взгляд. – И так, –  продолжаю уже спокойнее, – еще раз спрашиваю: авария – твоих рук дело?
– Еще раз повторяю – нет! – цедит она сквозь зубы и с ядовитой усмешкой добавляет. – Иначе от Можайского одни перья бы остались. Ты меня знаешь.
Хмыкнув, поднимаюсь с кресла и подхожу к окну. Жора беспечно носится по сугробам, радуется чему-то, а после с любопытством наблюдает за медленно опускающимися ему на нос хлопьями снега, что невольно вызывает у меня улыбку. Хотел бы я сейчас оказаться на его месте. Подальше от всего этого п*здеца.
Тяжело вздохнув, оборачиваюсь к сестре.
– Ты ведь понимаешь, что первым делом они попытаются воспользоваться ситуацией и спихнуть все на меня? Если что-то вскроется…
– Ничего не вскроется, прекрати уже!  – раздраженно перебивает она.
– Хорошо, если так, – соглашаюсь, закрывая вопрос, хотя заверениям сестры не верю ни на грош. Надо будет все досконально проверить. Вслух же прибавляю. – Тогда будем искать, кто причастен. Не исключено, что они сами все подстроили. Им же надо как-то меня посадить.
– Брось. Думаешь, стали бы они так рисковать? Там ведь и водитель умер, и жена сильно пострадала. Да и сам Можайский вряд ли был в том состоянии после смерти сынка, чтобы продумывать ловушки.
– Ты забываешь, что у Елисеева пакет акций ОРТ, так что выдумать и показать они могут все, что угодно. Звони своим журналюгам, будем пробивать, как там на самом деле обстоят дела. И хорошо бы именно сейчас, прежде, чем Можайский откроет рот и начнет переводить стрелки, пустить слух, что он метит в президентское кресло. Во-первых, это отведет от нас подозрения, а, во-вторых, вызовет массу вопросов и, соответственно, даст нам время, чтобы во всем разобраться.
– А если это все -таки не они? – резонно замечает сестра, сразу же принимаясь за дело: ища номера своих прикормышей с разных каналов и газет.
– Нам же лучше, – сделав затяжку, выпускаю густое кольцо дыма, наблюдая, как оно медленно расползается по стеклу. -Стравим их, и пусть грызутся. В крайнем случае, если не найдем, перекинем все на Назарчуков.
– Не раскатывай слишком губу, Сережа, – назидательно замечает сестра, полностью оправившись от моих наездов. – Назарчуки тоже не пальцем деланные. И возможно, это они пытаются нас убрать.
– Ну, это было бы хорошо, если они. Выдумывать ничего не придется – двух зайцев разом.
 
– Да, хорошо бы. Хуже будет, если это от Измайловских или Ореховских ответка за твой осенний вояж. Тогда отвертеться будет кра-а-айне сложно, – тянет сестра, всем свои видом заявляя: «А ведь я говорила тебе!».
И я не могу с ней не согласиться. Если это привет от братвы, доказать, что я не имею к покушению никакого отношения будет не просто сложно, а п*здец, как сложно, учитывая, что я был с ними замечен и вел дела. Однозначно, это раздуют, и в ход пойдёт всё и вся.
– Им невыгодно сейчас привлекать к себе внимание властей, – задумчиво привожу не слишком убедительный аргумент, наблюдая, как дочь выходит из машины.
– Невыгодно, – кивает Зойка и не в силах удержаться, чтобы не подкинуть масла в огонь, добавляет.  – Если, конечно, они не в сговоре с этими властями.
– Ладно, ты занимайся новостями, а я пошлю людей в Москву, пусть рыщут в этих направлениях, – заключаю, встречаясь с Олькой взглядом. Дочь на мгновение застывает и неуверенно растягивает губы в виноватой улыбке, подобно лучику солнца разгоняя сгустившиеся вокруг меня тучи. Подмигнув, улыбаюсь в ответ, чувствуя облегчение и радость. Эти десять дней отчуждения хоть и пролетели в делах, да заботах, а все же дались не так уж легко. Нам с Ларкой не хватало нашей звездочки: ее улыбки, смеха, ее неиссякаемой энергии. Дом без нее, будто опустел и стал совершенно чужим. Однако, если жена каждый день встречалась с дочерью, я себя пересилить не мог. Поначалу злился, а потом просто стало стыдно. Ведь по сути Олька права.  Правда, я не считал, что она имеет право что-то нам высказывать, тем более, в такой форме.
Впрочем, меня больше беспокоили причины ее поведения, о которых все упорно молчали. Может, Настька и была права, прося не вмешиваться и не давить, но глядя сейчас на осунувшуюся Ольку, у меня внутри что-то сжимается, и я жалею, что не прибил этого гаденыша, обидевшего мою дочь.
Махнув ей, что сейчас спущусь вниз, отдаю Зойке последние распоряжения и направляюсь на выход из кабинета.
– Кстати, что насчет дома в Бронксе? Отменяю сделку? – бросает она мне вслед. Я замираю возле двери и сжимаю со всей силы ручку. Собственное бессилие и Настькино наплевательское отношение вновь разжигают во мне бешеную злость.
Столько суеты, денег, приготовлений и все коту под хвост. Послать бы эту сопливую бестолочь по известному маршруту. Как говорится, ушла и до свидания. Но нет, не могу выкинуть из головы, как она, что с ней, где, с кем…
Поэтому вместо того, чтобы дать сестре добро, выставляю себя сказочным долбо*бом и прошу подождать.
– Чего, Серёжа? – снисходительно интересуется Зойка, а я и сам не знаю. Понимаю, что время упущено, Можайский сейчас включит военный режим, и борьба с Настькиными тараканами будет стоить мне очень-очень дорого, но не могу я вот так просто отпустить её.
Следующие две недели проходят под грифом «Работа и еще раз работа!», Бесконечные командировки, переговоры, терки с налоговой, суды по мелочам и, конечно же, вспыхивающие тут и там слухи о моей причастности к аварии.
Можайский прямых заявлений в мою сторону, естественно, не делал. На фоне разразившегося скандала о разбазаривании регионального бюджета на его амбициозные планы, беспочвенные обвинения не добавляли ему плюсов, однако, гадливые статейки про мое беспредельное прошлое и нечистоплотность в делах выходили регулярно, как бы навевая на мысль, что от меня можно ожидать, чего угодно.
В другое время я бы, наверное, не парился. Институт репутации в нашей стране – вещь крайне эфемерная, поэтому моя позиция на сей счет не отличалась оригинальностью. Как говорится, собаки лают, караван идет. Но сейчас нервы были взвинчены настолько, что каждая мелочь выводила из себя.
 
А все Настька – дурочка наивная. Так ведь ни разу и не вышла на связь, даже с Олькой. Я подозреваю, что ей просто-напросто не дают. Самое хреновое – пока она в Москве, у меня тоже руки и ноги связаны. Максимум, что могут мои люди – это наблюдать издалека, да вынюхивать аккуратненько, чтоб мое имя никоим образом не всплыло рядом с этим делом.