Женская решимость

С этими словами она развернулась и бросилась вверх по лестнице — на второй этаж, где располагались спальни. Третьей справа была дверь в комнату, которую Патрисия занимала последние десять лет.
Но у самой двери Линда помедлила, не решаясь постучать. Да, конечно, ее отец был не прав и поступил дурно… Но это совершенно не значило, что Патрисия сейчас примет утешения от кого— нибудь, кроме него. Было страшно разочаровать ее, войдя в дверь и оказавшись не тем, кого она ждет.
Однако Линда любила Патрисию, все сестры Дарлинг ее любили. И теперь она не могла равнодушно выносить знание, что эта скромная, ласковая женщина сейчас мучается в одиночестве. Расправив плечи и собравшись с духом, она постучала.
— Оставьте меня! — приглушенно донеслось изнутри.
Линда повернула ручку двери и обнаружила, что спальня не заперта. Первым, что она увидела, ступив на порог, была Патрисия, держащая двумя руками огромную фарфоровую вазу и готовая опустить ее на голову каждому, кто посмеет войти.
— Это я! — воскликнула Линда испуганно, отшатываясь и прикрывая руками голову.
Патрисия не то прерывисто вздохнула, не то всхлипнула и поставила вазу на столик.
— Я думала, это… кто— нибудь другой, — прошептала она.
Хотя Патрисия и собиралась встретить незваного гостя броском огромной вазы с садовыми розами, Линда увидела в ее глазах тень сожаления, что это все— таки был не Питер. Она прикрыла за собой дверь и окинула комнату быстрым взглядом. Раскрытый чемодан посредине, в него беспорядочно брошены платья, колготки, какие— то книги и фотографии… Патрисия действительно собирала вещи, чтобы уехать навсегда!
Линда подошла к кровати и присела на краешек. Покрывало было скомкано, на нем в беспорядке валялись предметы туалета. Но акварели на стенах, цвет мебели и драпировок — все это ассоциировалось с Патрисией, и только с ней! Комната была ее пристанищем долгие годы и теперь абсолютно соответствовала вкусам своей хозяйки. На стенах — фотографии семьи: сама Патрисия, Линда, Джулия и Джесси. Общая фотография — отец в кресле, рядом — смеющиеся дочки. Голубые занавески, обои в синих колокольчиках. Уютная, светлая комната. Патрисия не просто увольнялась с работы — она уходила из собственного дома!
— Патрисия, — сурово начала Линда, стараясь не поддаваться на жалость и говорить жестко, — я тебя сегодня утром спросила, почему ты уходишь, и ты сказала, что тебе просто пора.
— Я сказала правду, — устало отозвалась старшая женщина, бросая в чемодан алое вечернее платье. Глазами она с Линдой старалась не встречаться.
— Может, и так. Но ты сказала не всю правду. Я уверена. И не пытайся после того, что случилось за ужином, рассказывать мне подобные сказки! Я беременная, Патрисия, а не слабоумная.
Патрисия подняла измученные глаза и улыбнулась.
— Я никогда не считала тебя слабоумной, Линда.
— Так скажи мне, в чем дело! Неожиданно Патрисия громко всхлипнула, по щекам ее покатились слезы. Все это время она с трудом сдерживалась, и вот преграда рухнула в одно мгновение. Линда вскочила, тут же забыв, что собиралась держаться сурово, и заключила подругу в объятия. Да что там подруга — эта женщина была ей как приемная мать, и Линда отдала бы что угодно, лишь бы утешить ее.
— Патрисия, Господи, что случилось? — приговаривала она, гладя плачущую по плечу и сама стараясь не разрыдаться. — Скажи мне, Патрисия, милая, что с тобой?
Та промокнула слезы платком и жалко улыбнулась.
— Все до смешного просто, Линда. Я люблю твоего отца. Всегда его любила. И всегда буду любить!
Линда сморгнула, как от яркой вспышки. Не известно, чего она ожидала, какого объяснения. Может быть, скандальной истории на стороне или даже признания в убийстве — чего угодно, только не этого!
— О, Линда! — Патрисия безрадостно засмеялась тому, какой эффект вызвало ее признание. — Я тебя удивила? Или ты просто не видишь, в чем же тут проблема?
Нет, Линда прекрасно все понимала. Она сама столько лет безнадежно любила Рэндалла, что ей не требовалось много объяснений. Любить кого— нибудь безответно, каждый день встречаться с ним и делать невозмутимый вид, тщетно пытаясь сохранить с ним хотя бы подобие дружбы… Это было невыносимо тяжело.
 
Хотя, если учесть, как изменился Питер с того дня, как Патрисия заявила об уходе… Может быть, эпитет «безответная» был к этой любви не так уж применим? А Рэндалл? Неужели он все это время знал, что Патрисия любит Питера? Не потому ли он так разозлился на него — и на всю их семью?
— Что же, теперь ты наконец убедился, что я говорил правду? — Рэндалл остановился посреди комнаты в позе глубокого осуждения: руки сложены на груди.
— Что Патрисия меня любит? — Питер налил себе бренди. — Что— то не верится.
Перед тем, как отпить, он еще раз взглянул себе на грудь, на рубашку, влажную от вина. Рэндалл смотрел на старшего друга с сочувствием. Он любил Питера, как отца — нет, скорее, как старшего брата. Но в вопросах личной жизни тот был не прозорливее ребенка. Сейчас Рэндалл был готов трясти его за плечи, лишь бы только убедить глупца в своей правоте!
— Не припомню, чтобы Клаудиа когда-нибудь обливала меня вином в доказательство нежных чувств.
— Видно, она находила более мягкие способы показать тебе, какой ты болван!
— Спасибо на добром слове, — огрызнулся Питер.
Сейчас он, несмотря на высокий рост и мужественные черты, выглядел точь-в-точь как обиженный подросток. Рэндалл внезапно начал видеть в происходящем смешную сторону — так странно сочетались детская обида на лице Питера и его залитая вином рубашка.
Губы Рэндалла невольно скривились от подавленного смешка. А глаза Питера сердито сузились.
— Ты что ухмыляешься? Надо мной смеешься?
Рэндалл больше не мог сдерживаться. Смех прорвался наружу, несмотря на все его старания. Питер нахмурился и со стуком поставил опустевший бокал.
— Черт побери, ты в самом деле смеешься! Может быть, удосужишься объяснить, в чем же причина для такого… детского восторга?
Но гневные слова Питера только подлили масла в огонь, и Рэндалл еще несколько секунд хохотал, вытирая выступившие на глазах слезы. Питер, мрачнея с каждым мигом все больше, ждал, пока тот успокоится. Ноздри его раздувались от гнева.
Питер был неподражаем! Он — теперь Рэндалл в этом не сомневался — так же сильно влюблен в Патрисию, как и она в него, и при этом понимает в происходящем не больше младенца! Не будь Питер влюблен, почему бы еще он довел бедную женщину до швыряния в него бокалами? Почему бы еще он сейчас упомянул в разговоре Клаудиу, как не из желания защититься от новой любви воспоминаниями о прошлом?
Да, эти двое по уши влюблены друг в друга. Как же можно позволить им разойтись и навеки потерять друг друга — только из глупой гордости?
Отсмеявшись, Рэндалл провел ладонью по лбу.
— Ничего особенного, Питер. Просто я подумал: жалко, что Патрисия облила тебя белым вином, а не красным. Это было бы более драматично на вид — почти как кровь.
Питер гневно поджал губы, кажется, не в силах оценить красоту этой идеи.
— Мистер Найтли, у вас извращенное чувство юмора.
— А у вас, мистер Дарлинт, сейчас вообще нет никакого чувства юмора, — легко парировал Рэндалл.
Питер двумя пальцами оттянул мокрую ткань, прилипающую к груди.
— Это была моя лучшая шелковая рубашка. Рэндалл постарался не расхохотаться вновь и посоветовал сочувственно:
— Что же, отдай ее в прачечную или химчистку и скажи, что нечаянно облился, потому что дрожала рука.
— Удачная идея, — процедил Питер, выдавливая подобие улыбки. — И надо будет послать Патрисии счет за чистку.
— Не стоит. Рискуешь получить по голове бутылкой.
— Странно, я знаю Патрисию двенадцать лет — и ни разу не замечал за ней таких агрессивных замашек! — Питер выглядел все еще обескураженно.
— Это высвободились скрытые страсти, — трагическим тоном сообщил Рэндалл. — Женщина порой может превратиться в тигрицу!