Прорыв под Сталинградом
– Хлеб на топливо! – вкрадчиво шепчет он проходящим.
– Кто тут меняет хлеб? – раздается чей-то голос, и буханка вылетает из рук шофера. Тот в ярости бросается на обидчика, падает, попадает под гусеницы самоходной установки. Чуть качнувшись, тяжелое орудие сминает препятствие и ползет дальше. Короткий предсмертный крик тонет в оглушительном скрежете вращающейся широкой ленты. Тем временем шедшие сзади уже оккупировали осиротевшее авто и с молчаливым усердием обшаривают его сверху донизу в поисках съестного и теплой одежды. На землю летят ящики, чемоданы, обмундирование, сапоги, радиоаппаратура, в воздухе разваливаются папки с документами. Другие толкутся внизу – подвергают осмотру вещи, откладывают, нагружают себя бесполезным балластом, чтобы, пройдя всего несколько шагов, снова от него отделаться.
Ушлый “фольксваген” идет на обгон и застревает. Обмотанные цепями колеса яростно прокручиваются, разбрасывая во все стороны комья грязного снега. Рядом мечется офицер. Тулуп расстегнут, меховая шапка сползла набок. Это полковник Штайгман.
– Стоять! – кричит он. – Сюда живо! А ну-ка взяли и вперед!
Голос его срывается. Никто не слушает. Он бросается в тянучую людскую гущу, хватает за руки, заглядывает в безжизненные лица. Потом весь как-то съеживается, лицо пустеет, взгляд угасает, глаза наливаются слезами. И исполина начинает колотить дрожь бессилия.
Харрас плывет по течению. Механически переставляет он негнущиеся ноги, раз-два, раз-два. Путь кажется бесконечным, бесконечным кажется время. В реальность этой страшной ночи верится с трудом, мысли путаются. Вот он несется по просторам вселенной на неведомом и давно потухшем небесном теле. Неужели ледяная пустыня вокруг, так пугающая безмолвием, это земля? Неужели эти нелепые апатичные лемуры – люди? Соблазнительные картины, наполненные светом, теплом и жизнью, постепенно овладевают погруженным в летаргию сознанием. Цветущие луга, сияние солнца, душистый аромат сирени, сладкозвучная музыка…
Колонна снова останавливается. Из переполненных грузовиков сползают обмороженные люди, начинают судорожно трясти руками и неуклюже топтаться, борясь за тепло. Другие, кого еще не покинули силы и надежда, лезут вперед – занять освободившееся место, но сидящие в кузове остервенело их отталкивают. Харрас идет вдоль грузовика на ощупь. Он понимает, что в любую секунду силы могут ему изменить, и смиряется – будь что будет… Но тут он упирается во что-то твердое. Поверх заиндевелого шарфа на него глядит пара глаз. И в глубине их вспыхивают радостные искорки – признал!
– Господин лейтенант! Вы? Живой?
Человек срывает с лица шарф. Вот тебе и на – его денщик.
– Эй, Франц, Карл! Подсобите!.. Наш лейтенант!
К Харрасу выпрастываются руки и подтягивают наверх. Он опускается между ящиков, бочек и людей, обмотанных тряпьем и припудренных снегом. Солдаты из его роты тоже здесь. Грузовик, как выясняется, из батальонного обоза. Кто-то достает из недр кузова овчину, на лейтенанта накидывают одеяла. Едут дальше, подпрыгивая на ухабах.
Где-то позади трясется в общем потоке и кюбельваген Штайгмана. Полковник без полка все равно что голова без тела. И если тело рвут на кусочки, каково тогда голове – выживет ли? Раздается хлопок. “Проклятье, – думает водитель, – покрышка лопнула!” Но автомобиль с грехом пополам продолжает тащиться дальше. Значит, не покрышка, а прострел в глушитель.
Харрас не в состоянии отвечать на самые простые вопросы своих людей. Переполнявшие его эмоции душат на корню каждое слово. Глаза обращаются к ночному черному небу, и сверкающие звезды снова кажутся близкими – рукой подать – и родными. Люди! – единственное, что он может подумать. – Люди. Он натягивает мех на голову, зарывает окоченевшее от холода лицо в шерстяную шкуру. Маленький комок, он чувствует себя в безопасности, как когда-то очень давно на руках у матери. Он слышит ее бархатный голос. “Мальчик, мальчик мой!” – всегда повторяла она. Она так им гордилась, так непоколебимо в него верила. По лицу потекли слезы. “Что они с нами сделали? – думает лейтенант. – Святые небеса, что с нами сделали!”
Машина полковника Штайгмана слепо тыркается в лощине Таловой, напоминающей вавилонское столпотворение. Поди разыщи в такой сутолоке штаб дивизии! Водитель глушит мотор. На заднем сиденье тишина. Он оборачивается и видит мертвого полковника с пистолетом в руке. Кровь на лице уже затянулась ледяной коркой. Выходит, не в глушителе…
Ночь на 16 января 1943 года. Бесконечные ряды брошенных, разграбленных автомобилей, раскиданная одежда, разметанная бумага, оружие, инструменты, окаменевшие от мороза трупы, жмущиеся к машинам, как будто все еще ищут защиты от ветра, или разорванные и смятые на дороге до неузнаваемости – такими приметами была отмечена дорога между Питомником и Таловой еще долго. А начался весь этот хаос, паника и массовая гибель из-за одной только разведгруппы русских, которая – при поддержке двух или трех танков – только прощупала местность и, пустив несколько очередей, отступила.
Подполковник устроился с комфортом. Утром майор Зибель уехал, прихватив с собой Бройера, и впереди брезжил спокойный и безмятежный день. Еще когда они осматривали квартиры, ему на глаза попалась потрепанная книга в холщовом переплете. Он поудобнее растянулся на скамейке, тщательно протер пенсне, раскрыл книгу и… – брови его тут же поползли вверх. На обложке большими красными буквами: “Хлеб”, а ниже – “Оборона Царицына”. Автор Толстой? Не тот ли дремучий русский граф с безумными религиозными и социальными идеями! Но того, если память ему не изменяет, звали Лев, а здесь Алексей. Наверное, сын. Умение строчить книжки иногда передается по наследству… Он переворачивал страницу за страницей. Речь-то, оказывается, об этом гнездовье, о Сталинграде! Выходит, раньше он назывался Царицын? Так-так… И в 1918 году здесь уже кишмя кишело немецкими солдатами. Смотри, как любопытно, а он и не знал! Все или ничего, уже тогда вопрос для большевиков стоял только так. Вот и он всегда твердил: Сталинград решит исход войны! Если на этот раз выгорит, Сталину и его товарищам настанет конец, окончательный и бесповоротный. Но, честно признаться, сейчас наше положение не ахти. После всего, что он в последние два дня видел… Руководство ни слухом ни духом о том, что тут творится! Нуль порядка, нуль дисциплины! Ни в четырнадцатом году, ни в восемнадцатом до такого бы не дошло…
Подполковник вскочил, швырнув книгу на стол. Да что ж это за безобразие – они когда-нибудь прекратят или нет? Под самой дверью уже довольно долго тарахтел мотор, в шум которого то и дело вклинивался хлопок глушителя. Подполковник рванул дверь. Холод собачий! С высоты в лощину спускалась длинная моторизованная колонна: шли плотной цепью, дыша друг другу в затылок. На просторной площади перед блиндажами скопилась внушительная группа машин. Напротив их двери стоял “фольксваген”, фыркая и дрожа, как загнанная лошадь. Под открытым капотом крючился человек. Тулуп, почти до земли, широкий, поднятый кверху воротник – вылитый белый медведь.
– Послушайте, любезный!.. Вы в своем уме или как? Немедленно заглушите мотор! Или убирайтесь отсюда!
Мороз стоял такой, что слова застывали в воздухе и утрачивали звучность. Человек даже не обернулся. Кажется, холод лишил его слуха и дара речи. У подполковника тоже пропала всякая охота разбираться. Откашливаясь, он развернулся и захлопнул за собой дверь. Включил свет, подкинул в камин несколько поленьев и снова углубился в книгу. Но в покое его не оставили. На улице затопали шаги, потом дверь распахнулась, и в блиндаж ввалился целый отряд солдат. От их желтушно-синих лиц, от одеревенелых промерзших насквозь шинелей и курток, от покрытых снежной коркой обмотков на ногах веяло стужей, как из холодильного шкафа. Первые ряды их остановились, ошарашенные непривычным светом. Подполковник наморщил лоб и взглянул на незваных гостей поверх пенсне.
– Что происходит? – Молчание. Подполковник встал. – Что вам угодно? – резко спросил он. Стоявший во главе снял шапку, будто явился с челобитной. Да так и застыл – в подшлемнике, из-под которого выбивались растрепанные волосы. Левая половина его лица кривилась от нервного тика, словно кто-то невидимый покалывал его иголкой.