Прорыв под Сталинградом
– Ничего не выйдет, герр капитан! – твердит он. – Атака была действительно мощной, и, по всей видимости, противник продолжает стягивать сюда силы. Без подкрепления положение спасти нельзя!
Капитан лишь пожимает плечами. Он тоже не питает особых надежд. Однако до контратаки дело так и не доходит. На рассвете – к тому времени батальон потерял пятую часть бойцов из-за обморожений – советские войска идут в атаку на всем отрезке. Это одно из тех мощных наступлений, которые дивизии пришлось не раз испытать за последнее время. Пехоту поддерживает множество танков и артиллерийских орудий. Система заградительного огня, разработанная полковником Штайгманом, наносит противнику значимый ущерб. Четыре волны получается отразить, но к концу дня советским войскам удается с пятой попытки продвинуться вглубь и вширь. Несколько танков прорывают линию фронта, сея хаос и разрушение на позициях немецкой артиллерии.
Наутро капитану едва удается насчитать сорок рядовых и двоих офицеров. Батальон Айхерта был стерт с лица земли в третий раз.
Глава 6
Выхода и правда нет?
Геринг сделал, что смог. Но это было далеко от того, что он обещал. Никакие караваны грузовых планеров не потянулись при лунном свете к Сталинграду – однако наряду со старыми жестянками, в которые превратились поредевшие ряды “юнкерсов”, то тут, то там возникали более современные “Хе-111”, мощности которых хватало и на собственный вес, и на запас топлива в баке, и на запас провианта в бомбовом отсеке, а также несколько “Ю-86”, в самой Германии использовавшиеся уже только для обучения. Порой пехотинцы в окружении, задрав головы, с удивлением наблюдали за полетом огромной птицы с четырьмя двигателями под крылами, величественно кружившей над аэродромом Питомник. Это был либо один из “кондоров”, которые поспешно прислали на выручку с юга Франции, либо один из “Ю-90”, перенаправленных с Сицилии, за штурвалом которых все еще сидели летчики-испытатели. Однако несмотря на то, что грузоподъемность каждой такой тяжелой машины составляла около пяти тонн, эффект они производили в основном моральный, так как на фронте присутствовало всего по паре образцов каждой модели, да и те довольно скоро пришли в негодность от взлетов и посадок в заснеженной степи. Ситуация со снабжением стала поистине катастрофической. Пехота в окопах получала по 200 граммов хлеба в день, остальные – по 100. Все лошади были пущены на мясо; ротмистр 1-й румынской кавалерийской дивизии, так переживавший за судьбу своих четвероногих подопечных во время стоянки в Бузиновке, верно, и помыслить тогда не мог, что настанет день, когда все они сгинут на полевых кухнях Сталинградского котла. От давно околевших коней, чьими трупами были усеяны обочины, остались одни голые кости – русские пленные, голодающие румыны и толпы скитающихся от лазарета к лазарету в поисках пристанища раненых в отчаянии обгладывали мертвечину.
Голод свирепствовал и в блиндаже начальника отдела разведки и контрразведки. Голова Фрёлиха постепенно съеживалась, и он все больше походил на злобного стервятника; Херберт утратил всякое желание мудрить на кухне и приходил в ярость, если кто-то с ним заговаривал о готовке; даже раскормленный Гайбель тощал на глазах. Бройер же, так толком и не оправившийся от дизентерии, с ужасом ощущал, как с каждым днем утрачивает не только физические силы, но понемногу и умственные способности. Он с трудом мог сосредоточиться на работе.
Вот уже несколько дней усилия его были направлены на решение довольно своеобразной задачи. Во время переполоха, последовавшего за атакой советских войск, обозные противотанкового дивизиона где-то потеряли секретные документы. Капитан Айхерт, который, как и всякий строевой офицер, испытывал непреодолимое отвращение ко всякой писанине, попросил Бройера собрать необходимые сведения, однако к тому времени дивизион давно уже прекратил существование. Тем не менее командование армией уже в четвертый раз требовало отчитаться по следующим пунктам:
а) как секретная документация попала к обозным;
б) был ли водитель грузовика проинструктирован относительно правила обращения с секретной документацией, и если да, кто его инструктировал;
в) чем объясняется то, что среди секретных документов хранились приказы, поступившие еще во времена проведения Французской кампании, при том что, согласно распоряжению такому-то, переданного телеграммой номер такой-то, их следовало уничтожить еще летом сорок второго года;
г) на каком основании водитель (при условии, что он был проинструктирован, как того требует пункт “б”) не стоял на защите груза до последнего, а в случае, если сохранить документацию не представлялось возможным, не уничтожил ее.
– Черт вас всех разбери! – ворчал себе под нос Бройер. – Конек прусской бюрократии не околеет, даже когда все его всадники сдохнут! Знаете, что я им отвечу, Визе? А вот что…
– Напишите просто: “Водитель мертв. Имеются основания полагать, что после поступивших от командования вопросов он сам наложил на себя руки”! – отозвался лейтенант, затягивая ремень. Его как раз вызвали к ротному. Внезапно в блиндаж заглядывает Гайбель, мывший руки в снегу.
– Господин обер-лейтенант, скорее сюда! Скорее! – взволнованно восклицает он. – Тут такое творится!..
Офицеры выскакивают на улицу, щурясь от яркого солнца. Стоит холодный, но ясный день; в ледяном воздухе, искрясь на солнце, порхают крохотные снежинки.
– Вон там, глядите! – кричит ефрейтор, указывая вперед. – Все-таки настиг он его!.. Вот мерзавец!
В нескольких сотнях метров к северу, в сторону небольшого возвышения, у самой земли летит здоровенный “Ю-52”; за ним тянется полоса коричнево-черного дыма. Он вихляет, точно птица с переломанным крылом, нервно визжащие моторы барахлят. Над ним виднеется серебристая точка. Юркий советский истребитель, точно ястреб, повторно набрасывается на подбитый самолет, добивает его краткой очередью. “Ю-52” жестко приземляется на неровную почву; шасси с треском разлетаются; огромный серо-зеленый фюзеляж, сотрясаясь и тяжело подскакивая на кочках, пропахивает снег и, завалившись на бок, замирает. Истребитель совершает над местом крушения вираж, словно желая убедиться, что совершенная атака была успешной, и, сверкнув белым боком, исчезает в морозной голубизне.
Со всех сторон к горящей машине по глубоким, покрытым коркой льда сугробам бросаются солдаты, крича и размахивая руками. Подобное крушение – нечто из ряда вон выходящее, такому неожиданному повороту в сером однообразии фронтовых будней рады; кроме того, внутри “юнкерса” должны таиться неведомые сокровища.
– Вперед, ребята! Может, там “Шокакола”!
– Или копченая колбаса!
– Хоть бы не патроны и не керосин!
Лейтенант Визе огибает самолет. Ему и впрямь нанесен большой ущерб. Один из двигателей буквально впечатало в крыло; он горит. Фюзеляж тоже дымит. Солдаты сгрудились вокруг кабины, прижимаются к стеклу. Двое, не обращая внимания на всполохи пламени, взобрались наверх.
– А ну слезьте! – командует Бройер. – Или вы сгореть хотите?
– Внутри экипаж, господин обер-лейтенант!
К ним подскакивает Визе. Оба пилота заперты в передней части самолета. От удара их оглушило, но подбирающийся жар вновь привел их в чувство. Единственную внутреннюю дверь кабины, кажется, заклинило после жесткой посадки. Летчики кричат и что есть сил колотят по обшивке. Внутри дым; их голов почти не видно. Один, видимо, ранен – лицо его залито кровью. Бесшовный стальной корпус и гладкие стекла не оставляют возможности ни за что зацепиться.
– Топор! Несите скорее топор! – кричит лейтенант. Пара-тройка мужчин бросается обратно к блиндажам. Боковая крышка грузового отсека болтается; из образовавшегося отверстия сыплются брикеты прессованного гороха. К ним уже подобралось пламя. Пехотинцы кидаются к провианту, набивают сумки, шапки, подшлемники. Бройер и Гайбель быстро обегают самолет, вытаскивают из хвоста тело кормового стрелка. Тот не шевелится, но слабо дышит. Лицо и руки покрыты волдырями от ожогов. Его укладывают на шинель и оттаскивают прочь. Металл обшивки уже раскален до предела. Вскрыть кабину не удается; из щелей, как и из двигателей, вырываются языки пламени. Брызжет воспламененное топливо. Алюминиевый сплав, шипя и плюясь, загорается ярким белесо-синим пламенем. Жар становится невыносимым, дым разъедает глаза и нос. Раздается грохот, за ним – вопли: “Берегись! Назад, в укрытие! Горят пулеметные ленты!”