Прорыв под Сталинградом
И он переходит к следующему больному. Тот протягивает ему грязную ступню с посиневшими пальцами.
– Тошнит меня уже от этих ваших обморожений! – снова заходится в крике врач. – В карцер бы вас всех! Знаете, как это называется? Намеренное нанесение себе увечий, вот как!.. Знаю я вашего брата! Знаю, как вы себя до этого доводите!.. Но нет, не на того напали!
В глазах раненого стоят слезы.
– Но что ж нам делать, господин доктор? – дрожащим голосом спрашивает он. – Мы вообще уже сапог не снимаем… Днем в дозоре, ночью в дозоре, окапываемся… Лежим все просто в ямах!
– Довольно! Мажьтесь – и на удаление. И чтоб я вас здесь больше не видел!
Так продолжается почти час. Наконец наступает передышка. Врач делает глубокий вдох, утирает пот со лба и усаживается на перевернутый ящик. Взгляд у него пустой. “Сколько ему лет? – думает пастор. – Двадцать шесть, может быть, двадцать семь… А выглядит так, будто умер, не вынеся тяжести столетнего бремени…”
– Бог мой, господин доктор, – тихо произносит он. – Я не узнаю вас… Что на вас нашло?
Склонившись вперед, ассистент глядит на Петерса и отмахивается от него каким-то неясным жестом.
– Молчите, святой отец, – сквозь зубы выдавливает он. – Знаю, что вы мне хотите сказать, все знаю, каждое слово. Заклинаю, молчите.
Он вновь прислоняется к стене и дрожащими руками закуривает сигарету. Глубоко затягивается, пускает дым в потолок. Постепенно успокаивается. Затем начинает говорить, тихо, словно обращаясь к самому себе:
– Я потомственный врач, изучал медицину из человеколюбия… Хотел сделать так, чтобы в мире было меньше страданий, победить смерть! – Он издает короткий, сдержанный смешок. – О чем только не мечтаешь, пока молод… Сейчас я уже не врач, я не могу им больше называться… Каждый день ко мне приходят сотни людей с обморожением второй и третьей степени. Как врач я должен был бы отправить всех их домой!..
Он прикуривает вторую сигарету от первой.
– И самое ужасное даже не это. Около недели назад к нам стали поступать первые пациенты с истощением. Кожа да кости, абсолютно изможденные, не могут уже ни есть, ни говорить. Им ничто не поможет, они просто уходят… Таких случаев в дивизии уже больше двадцати. На днях мы произвели вскрытие одного из них – высокий, рост метр восемьдесят, вес всего сорок килограммов… Его ткани словно высохли, во всем теле не осталось ни одной жировой клетки! Мы сообщили об этих случаях в Верховное командование. Знаете, что нам ответили? “Такого не бывает!” Нам ответили: “Такого не бывает! Вероятно, вы столкнулись с новой, неизвестной болезнью, мы пришлем вам специалиста!”
Ассистент вскочил; он широким шагом расхаживает из угла в угол, на желтых щеках его вспыхивает лихорадочный румянец.
– Специалиста по сталинградской смертности, отче! Специалиста, который состряпает для тех, кто на родине, удобоваримую ложь о том, отчего гибнет столько людей… Нет, святой отец, если оставаться в таких условиях врачом, будешь день и ночь рыдать, рыдать от беспомощности, стыда и злобы оттого, что такое вообще возможно!
Пастор глубоко потрясен.
– Доктор, – серьезным, проникновенным тоном произносит он. – Не предавайте себя! Насколько хуже было бы без вас и ваших коллег! День за днем я становлюсь свидетелем того, что вы делаете для раненых и больных. Вы готовы помочь всем, чем можете, готовы идти на жертвы! Нет, доктор, ваш труд не напрасен и никогда напрасен не будет. А там, где медики бессильны, теплые слова и дружеский взгляд могут сотворить чудо. Только не отрекайтесь от себя и своего призвания!
Остановившись рядом с Петерсом, врач устремляет на него испепеляющий взор.
– Вам легко говорить! – кричит он. – А имею ли я право продолжать вести себя как врач? Даже если бы я хотел, если бы мог, я права не имею! Поймите же, я этого права лишен!.. Пару дней назад приезжал начальник медслужбы корпуса и разнес нас в пух и прах. Слишком много солдат выбыло из строя по болезни – так не годится! Нельзя же лить слезы над каждым обмороженным идиотом!.. Все они симулянты… Необходимо проявлять твердость, не пускаться в сантименты… Мы не должны забывать, что мы в первую очередь офицеры, которые должны учитывать нужды армии! А ей сейчас нужен каждый, кто в состоянии держать оружие… Вот как обстоят дела, почтеннейший! Выходит, страдающий, голодающий, замерзающий человек не должен волновать нас ни на йоту. Имеет значение лишь человек стреляющий. Хорошо вам, отче, – вы помогаете людям только умирать. А мне приходится орать на них, чтобы они жили. Оздоровление силой внушения – вот чего от меня ждут! И ничего более! Думаете, я могу позволить себе доброту, человечность, сострадание? А ко мне кто сострадание проявит? Ваш добрый боженька, бросивший нас подыхать в этой дыре?.. Вам пока еще хорошо живется, но погодите – скоро и до вас дойдет, что здесь на самом деле творится. Остерегайтесь: возможно, уже завтра вам прикажут воскрешать мертвых, чтобы те могли второй раз отдать жизнь за фюрера и рейх!
Он в изнеможении падает на нары. Пастор понимает, что должен что-то ответить, но не может вымолвить ни слова. “Воскрешать мертвых… Да, именно так!” – думает он и ощущает всю тяжесть собственного бессилия. Чувствует, что не в силах воскресить даже прежние принципы этого молодого врача, ведь он хоть и жив, но в душе уже давно мертв, и причина смерти – Сталинград.
Во тьме марширует по направлению к боевым позициям длинная колонна солдат 1-го батальона укрепления. Все явственней маячит пред ними передовая, все ощутимей нависает угроза. По сторонам – диковинные силуэты разрушенных зданий, остовы машин и подорванных танков. Звучат чеканные пулеметные очереди, время от времени разрывает воздух звонкий залп противотанкового орудия. Взвиваются, разбрасывая искры, белые и желтые осветительные ракеты и, виляя из стороны в сторону, медленно опускаются на землю. Их дьявольское свечение отбрасывает на снег призрачные пляшущие тени. Солдаты охвачены напряженным ожиданием. Усталость как рукой сняло. Взволнованные шаги смешиваются с тихим шепотом, окриками, краткими распоряжениями, металлическим бряцаньем оружия, которое бойцы тщетно старались приглушить. Инструкторы вполголоса призывают сохранять спокойствие и проявлять бдительность. Впереди развилка. На ней роты должны разойтись. Вдруг мелькают три красноватых вспышки подряд, три взрыва сливаются в один глухой удар. Минометы! Их засекли! Пехота бросилась врассыпную, залегла.
– Вперед! Быстро на позиции, до второго залпа! – приказывает капитан Айхерт. Солдаты гусиным шагом уходят в ночь. Айхерт со своим адъютантом и батальонным врачом торопятся к блиндажу, в котором должен располагаться командный пункт. На пути им попадаются салазки; на них двое, укутанных одеялами. Доносятся тихие всхлипы. В двоих солдат, тянувших сани, попали. Один не шевелится; из головы у него торчит осколок. Другой чуть приподнялся, опершись на руки. Он протяжно стонет и не может встать. Адъютант и медик поднимают его и тащат в убежище; он кричит от боли. Следом капитан тянет салазки. Позади гремит еще один взрыв, мимо, гудя, точно рой злых насекомых, проносятся осколки гранат. Из блиндажа им навстречу спешит офицер и, даже не поприветствовав их, склоняется над раненым.
– Господи, и Книпке тоже! – шепчет он, помогая затащить солдата внутрь. – Книпке, как же вас угораздило… Вас, старого вояку! И вот так под конец…
Прибывший с Айхертом врач осматривает его.
– Небольшой осколок попал в крестец, – успокаивает он раненого. – Ничего страшного! Через две недели будете снова на ногах!
Книпке бледен как мел, но он мужественно сжимает зубы и умолкает. Глаза его чуть не выходят из орбит.
– Давайте, собирайтесь! – бросает офицер кому-то в темном углу. – Книпке кладем на сани! Проявляйте осмотрительность!
С пола поднимаются двое. В них с трудом можно распознать солдат – они с ног до головы покрыты коркой грязи. Они молча пристегивают ружья и выносят товарища обратно на улицу. Офицеру, обер-лейтенанту, наконец представляется возможность заняться новоприбывшими, смущенно топчущимися и упирающимися головами в чересчур низкий потолок. Его глаза и щеки, как и у всех, впали. На лоб падают черные пряди. Видно, что он давно не мылся и не брился.